Педагог

138

Работы Г. Ф. Шершеневича в педагогической сфере, или, точнее сказать, в сфере организации высшего юридического образования в России, немногочисленны. Тем не менее и они доставили их автору известность, авторитет и в некотором роде славу; благодаря им мы знаем Шершеневича не только как цивилиста, коммерциалиста и теоретика права. Сюда относятся (1) заметки «Об университетских делах» из «Русских ведомостей» 1889 и 1890 гг., «Университет и общество» из «Казанских Вестей» 1890 г. и «Университет и политика» (тоже из «Русских ведомостей» 1905 г.); (2) брошюра «О порядке приобретения ученых степеней» (Казань, 1897); (3) статья «По вопросу о профессорском гонораре» (Казань, 1897) и (4) статья «О желательной постановке высшего юридического образования» (1900). Видно, что все без исключения публикации рассматриваемого рода (включая заметку 1905 г.) относятся к казанскому периоду профессорского творчества. Но есть и нечто еще, что также следовало бы отнести к тем источникам, которые помогут нам обрисовать облик Шершеневича-преподавателя. Это — личный пример того: (1) как надо читать лекции и писать учебные руководства и (2) как вести себя со студентами.

Едва ли сегодня найдется хоть кто-нибудь, кто рискнет серьезно поспорить с утверждением о том, что учебники Г. Ф. Шершеневича «…по-прежнему остаются высокими образцами учебно-педагогического мастерства»1. Но что же их делает такими образцами? Что такого особенного в учебниках Г. Ф. Шершеневича? Выше я уже говорил об их главных «изюминках», в решающей степени предопределившей секрет их популярности и обаяния. Таковых две: (1) систематика и (2) язык. Секрет популярности — в системе, секрет обаяния — в языке. Конечно, здесь не место возвращаться к сказанному ранее и еще раз рассматривать особенности системы и языка каждого пособия, составленного профессором, но несколько общих замечаний — тех, что могут послужить руководством для современных преподавателей — сделать и можно, и нужно.

Итак, систематика. Конечно, она определяется в первую очередь составом и содержанием систематизируемого материала. Но если бы все ограничивалось только этим, очевидно, что книги Шершеневича были бы лишь «одними из многих» — на переднем плане они уж точно бы не оказались. Значит, при систематизации материала, выработке плана его изложения в учебном руководстве нужно соблюсти еще какое-то требование. Можно предположить, что систематика — несмотря на основную, выполняемую ею роль внутренней формы — должна быть подчинена еще и решению какой-то внешней задачи. Но какой? Ответить на этот вопрос можно, только досконально изучив основные систематические произведения Габриэля Феликсовича, причем не на уровне оглавлений — там сообщается только самая укрупненная структура — а на уровне содержания, текста, ибо без этого невозможно понять внутреннюю логику отдельных глав и параграфов. Подсказкой же к ответу может стать то объяснение, которое я приводил выше для того, чтобы защитить профессора от многочисленных упреков современников в мелких ошибках и неточностях — внимание к мелочам просто не позволит охватить предмета целиком и, соответственно, дать его полный курс.

Ознакомление с тремя основными работами Г. Ф. Шершеневича, адресованными студентам — «Учебником гражданского права», «Курсом торгового права» и «Лекциями по общей теории права», осуществленное с использованием сформулированной здесь подсказки, даст следующий, несколько неожиданный ответ на поставленный вопрос. Внешней задачей, которую призвана решить систематика учебных курсов и пособий, должна быть задача подготовки специалиста, владеющего методом извлечения и выработки знаний. Систематика успешна лишь тогда, когда она не просто обнимает собой содержание, но и иллюстрирует метод его изучения. Главная педагогическая задача (по крайней мере для университетского гуманитарного образования) — создать у учащегося точное, правильное, общее (принципиальное) представление об изучаемом предмете. Имея таковое — представление о принципах и законах развития права — сам учащийся легко обнаружит и устранит неточности в мелочах. Его не надо заставлять это делать, тем более требуя зубрежки этих самых «мелочей» — ум такого учащегося быстро закостенеет, станет неповоротливым и в конечном счете окажется неспособным ни воспринимать, ни продуцировать какое-либо новое знание. А Г. Ф. Шершеневич и не ставил перед собой такой задачи — он стремился создать пособие для формирования разносторонне образованного юриста, возможно, что в конкретный момент времени чего-то и не знающего, но способного познать все. Это и есть та внешняя задача, решению которой профессор подчинил свою систематику преподносимого учащимся правового материала.

Сказанное в полной мере подтверждается содержанием статьи Г. Ф. Шершеневича «О желательной постановке высшего юридического образования» (1900). Профессор задается вопросом: кого должен готовить юридический факультет университета — ученых (теоретиков) или стряпчих (практиков)? Вопрос этот, по-видимому, никогда не перестанет быть актуальным для отечественного юридического образования. Допустим, нужно готовить практиков, но тогда получится, что университеты не справляются со своими задачами — выпускники их юридических факультетов не всегда способны грамотно написать заявление о приеме «себя любимого» на работу (пример Б. И. Пугинского). В то же время ожидать чего-то подобного от вчерашнего студента, ни разу не бывавшего в суде и не составившего ни одного договора, вполне закономерно. Что ж, выходит, надо готовить теоретиков — тем более что вроде как к тому располагает университетская вывеска? Да тоже вроде бы нет — кто ж тогда будет обслуживать потребности практики? Да и не нужно столько ученых-юристов, да и не все могут стать учеными. Значит, получается, что нужны и те, и другие — и теоретики, и практики, причем, первых нужно поменьше, а вторых — побольше. Но как этого достичь? Разбивать курс на два потока и учить по разным руководствам? Одних натаскивать на составление исковых заявлений, а от других требовать знаний и конспектов научных сочинений?

Г. Ф. Шершеневич отвечает на поставленный вопрос иначе. Конечно, задача университетского образования «…состоит не в том, чтобы создавать класс ученых. Как ни желательно привлечь возможно большее число молодых людей к науке, следует однако иметь в виду, что количество таких лиц будет всегда ничтожно по сравнению с количеством лиц, оканчивающих университет». Верно и обратное: «…университет не может иметь своею целью изготовление практических дельцов, получающих здесь указания, как поступать, чтобы быть богатым или приятным по службе, как составлять бумаги на всякие случаи» или «…изготовлять таких законоведов, которые бы днем и ночью могли безошибочно сказать, что гласит такая-то статья». Что же получается — не нужно ни ученых, ни практиков — нужен кто-то другой? Кто? По выражению профессора «…высшее юридическое образование, даваемое в университете, имеет своею задачею подготовить образованных общественных деятелей а) передачею молодым людям систематического знания о праве и b) выработкой в них юридического мышления».

Итак, «образованный общественный деятель» — вот кто такой настоящий выпускник настоящего юридического факультета по Г. Ф. Шершеневичу. Чем он отличается от теоретика с одной стороны и практика с другой? Тем, что он а) обладает систематическим знанием и b) владеет юридическим методом. «…Образованный юрист отличается от законоведа… не количеством, а характером знания. Изучение права в системе дает такое ясное представление о нем, какого лицо, выучившее кодекс наизусть, статья за статьей, никогда не может приобрести. Изучение права в системе с историческим его освещением прочно и не зависит от текущих изменений в действующем праве, тогда как механическое заучивание тесно связано с данным законодательством и теряет всякое значение при сколько-нибудь значительной реформе». Это — систематическое знание. Ну а что такое юридическое мышление? Это «…умение в каждом бытовом отношении, каждом вопросе, выделить юридическую сторону, умение в каждом споре определить больное (в правовом смысле) место, т.е. поставить юридический диагноз, умение быстро восходить от данной нормы к более широким, правовым категориям, или, обратно, от последних спускаться к конкретному случаю». Такое умение прививается только систематическими упражнениями, предметом которых являются, с одной стороны, фактические данные, требующие правовой квалификации, с другой — багаж систематических юридических знаний о тех категориях, в соответствии с которыми такая квалификация осуществляется. Юридическое мышление или юридический метод — это навык операций с фактическими данными и систематическим знанием.

Выходит, что, с точки зрения Г. Ф. Шершеневича, наука и практика исчерпывают деятельность юриста. Для него юрист — вчерашний выпускник вуза или факультета, находится где-то посередине между ученым и практиком. Он еще и не ученый, и не практик, но он уже способен стать как ученым, так и практиком. Юридическое образование должно привить систематическое знание и навык юридического мышления; лицо, обладающее тем и другим — это и есть юрист. А вот направление дальнейшего использования имеющегося в его распоряжении систематического знания и навыков юридического мышления может быть различным. Превращение специалиста в ученого достигается не на студенческой скамье, а в процессе приготовления к профессорскому званию, включающему стажировку, совершенствование в научных познаниях, подготовку и публичную защиту диссертаций; в конечном счете о состоявшемся ученом можно будет говорить только с созданием им собственной научной школы. Сходным образом юрист-выпускник становится юристом-практиком — специалистом, использующим навык юридического мышления в деятельности адвоката, прокурора, нотариуса, консультанта или чиновника — точно так же не на студенческой скамье, а в процессе практической деятельности.

Задача юридических институтов и факультетов, следовательно, заключается в том, чтобы вручить своим выпускникам единообразные инструменты — а) объективное систематическое знание и b) бесстрастное юридическое мышление — и научить их работать с ними (показать, какие материалы и как с их помощью можно обрабатывать и что в результате этой обработки можно создавать). Вопрос о сфере приложения этих инструментов и материалов находится во власти самих специалистов и зависит от бесчисленного множества факторов — склада их характера, мышления, воспитания, восприятия окружающего мира, широты кругозора, материального положения, личных качеств и др. Влияние университетского образования из перечня этих факторов тоже исключать нельзя — в конце концов воспитание разносторонне образованного специалиста с точным систематичным знанием и гибким юридическим мышлением предопределяет, как минимум, склад мышления, широту кругозора и особенности восприятия окружающего мира. Ориентированные на выполнение именно этих задач учебники Г. Ф. Шершеневича уже по одной этой причине будут не только популярны сами (как учебные руководства) по себе в течение еще Бог знает скольких лет, но и будут служить образцом в деле подготовки учебников и пособий будущего. Да, будут меняться состав и содержание преподаваемых дисциплин; да, будут появляться какие-то новые источники или способы получения юридических знаний; да, будет совершенствоваться законодательство и изменяться практика его применения, но! Столпы преподавания юридических дисциплин, служащие залогом формирования разносторонне образованных специалистов — систематичность знания и юридический метод — останутся неколебимыми.

Теперь несколько слов про язык пособий, публикаций и выступлений Г. Ф. Шершеневича — главное условие обаянья его учебников, главная причина того, что «… читаются они, как беллетристика». Я уже немного говорил об этом, теперь хочу суммировать и немножко дополнить сказанное, отметив основные присущие ему качества, традиционно подкупающие читателей.

  1. Разделение текста на элементы (обычно — абзацы) по принципу «один элемент — одна мысль». При всей внешней простоте и непритязательности оглавлений (самое сложное оглавление — трехуровневое2 — имеет «Курс торгового права») текст имеет довольно разветвленную структуру. Наиболее крупные смысловые части текста обыкновенно отделяются друг от друга римскими цифрами и подзаголовками, набранными выделением или разрядкой; внутри них выделяются части, нумеруемые арабскими цифрами, а иногда и с подзаголовками, набранными курсивом, и, наконец, внутри этих последних — абзацы, отделяемые друг от друга латиницей. Определения ключевых понятий как правило даны разрядкой или курсивом. Для учащегося такое внешнее отделение перехода от одной мысли к другой это очень удобно.

  2. Отсутствие длинных и сложных предложений3. Самая сложная грамматическая конструкция, присутствующая в учебниках Г. Ф. Шершеневича — сложносочиненное предложение с однородными членами. Автор также старательно избегает перегружать текст повторениями и знаками препинания, в особенности «тире» и «скобками»4.

  3. Элегантность использования специальной терминологии: она присутствует на каждой странице учебника, но не мешает пониманию читаемого. Причина проста: автор не пользуется ни одним специальным термином без его предварительного вынесения в качестве подзаголовка того или другого элемента текста — в результате обозначаемое им понятие становится центром тяжести объяснения и мысли. То же самое относится к иностранным цитатам и словам, число случаев пользования которыми профессор всячески старается минимизировать. Если уж они все-таки встречаются, то лишь в безусловно необходимых случаях и в виде, максимально упрощенном, доступном для понимания даже самого посредственного студента. Иностранные же авторы и вовсе никогда не цитируются им на языке оригинала — только в своем собственном авторском переводе.

  4. Принесение точности в ущерб ясности. Нередко, а в настоящее время — почти повсеместно, при изложении юридических вопросов авторы стараются максимально точно держаться текста закона или судебного акта. Понятно, что при цитировании, заключаемом в кавычки, такая точность необходима, но в том случае, когда автор не пользуется кавычками, т.е. претендует на пересказ мысли нормы своими словами, она не нужна. Здесь требуется точная передача лишь смысла, но не буквы закона. Г. Ф. Шершеневич, отлично понимая это, ставит данный прием едва ли не во главу угла всего своего «учебного» языка. Задача преподавателя — донести до учащегося мысль судьи или законодателя, показать, несколько она оправдывается историей, догмой и политикой права, а не просто «зачитать» закон. Специфика законодательного языка — в точности, учебного — в ясности5. И если ясность требует принесения ей в жертву точности, то профессор Шершеневич такую жертву без сожаления приносит.

Принесение точности в жертву Богу ясности наблюдается и в другом моменте — в четком различении стиля изложения, предназначенного для студентов, от языка и стиля, адресованного ученым. Ведь каков внешний признак любой ученой монографии? Обилие сносок на источники и цитат. Таков жанр — наука, а значит — ни одного бездоказательного слова! Как часто то, что вчера читалось в качестве научной статьи или диссертации, сегодня можно видеть в качестве… главы учебника или учебного курса! Почти без каких бы то ни было изменений в стиле и языке, то есть со всем обилием цитат и ссылок; нередки монографии, где в пресловутых «подвалах» (сносках) находится более половины объема работы. Ничего этого нет у Шершеневича. Судя по сообщению Е. В. Васьковского сам профессор это прекрасно рефлектировал и этого придерживался: «Он не любил копаться в деталях, не блистал бесплодной эрудицией, избегал в своих работах, насколько это было возможно, «подвалы из цитат», которые, по его мнению, тормозили ход мысли читателя, и были похожи, как он резко выражался, «…на стаю псов, выбегающих из подворотни и хватающих прохожего за ноги».

  1. Иллюстрации и критика. Принято считать, что учебники Шершеневича — это учебники исключительно догматической направленности; что в них просто излагается содержание современного профессору русского положительного гражданского законодательства. Это верно, но с одной оговоркой: не исключительно, а в первую очередь догматической направленности; да, это так. Но наряду с догмой в учебниках Г. Ф. Шершеневича находим и замечательные иллюстрации практического применения законоположений — как из реальной Сенатской практики, так и умозрительные, в т. ч. приводимые в пример другими цивилистами. В изложение, таким образом, привносится социологический элемент: догма права рассматривается не сама по себе, а в том виде, который она принимает (или может принять) в действительной жизни. Если добавить, что профессор уделяет значительное внимание и критической оценке как положительного права, так и практики его применения, то станет ясно: перед нами — руководство не только содержательного, но и методологического характера6: профессор добивается не только понимания смысла существующего законодательства, но и прививает им навык самостоятельного усвоения смысла законодательства будущего.

Что касается манеры общения профессора со студентами, то тут я могу сослаться только на устные воспоминания, полученные из третьих рук. Верить им или нет — пусть читатели решают самостоятельно; я почему-то им верю. В своем предисловии к «Избранным трудам» М. М. Агаркова (М., 2002) я уже упоминал, что Г. Ф. Шершеневич характеризовался им как человек высокой доброты, чуткий и отзывчивый, что не мешало ему оставаться в то же время настойчивым и требовательным преподавателем. Интересно, что и настойчивость, и требовательность профессора находили себе не только содержательное основание в виде вдохновенно читавшихся им богатейших по содержанию лекций, но и в его отмеченных человеческих качествах. Ведь очень часто, да что часто — постоянно! — бывает так, что проявление человеческой чуткости оказывается несовместимым с профессиональной объективностью. Г. Ф. Шершеневичу каким-то непостижимым образом удавалось то и другое совмещать.

Да, действительно, за незнание, допустим, ст. 1608 Законов Гражданских о режиме родовых имений (пример И. В. Грина) профессор Шершеневич обязательно «пригласил бы экзаменующегося явиться в следующую сессию». Но при этом: (1) преподаватель всегда был доступен для такого «порезавшегося», как раньше говорили, студента: последний мог во всякое время получить необходимую ему консультацию, в т. ч. и на дому у профессора; (2) в режиме такой же доступности находилась и внушительная библиотека Габриэля Феликсовича, который не только с удовольствием приносил книги по просьбам студентов в Университет (порою, таская, с собой до отказа набитый портфель), но и позволял приходить заниматься к себе домой как в обыкновенный читальный зал. Случались и приемы экзаменов на дому, непременно предварявшиеся вкусными и сытными домашними обедами в спокойной душевной обстановке: профессор считал, что это помогает снять предэкзаменационный стресс. Особо сильно волнующихся, которым обед не помогал, экзаменатор препровождал в свой кабинет, где приглашал расположиться на кожаном диване — отдохнуть, собраться с мыслями, а если надо — так и соснуть часок-другой. Для отдыха профессор приносил подушку и шерстяной плед; бывало, что самолично заботливо укрывал им заснувшего от страхов и горестных ожиданий неудачника.

Комментарии излишни.

Позволю себе заострить внимание читателя еще на двух произведениях Г. Ф. Шершеневича, касающихся проблем высшего образования и сохраняющих самое что ни на есть злободневное значение по сию пору. Первое — брошюра «О порядке приобретения ученых степеней» (Казань, 1897); на фоне недавних еще массовых «мистерий защиты диссертаций» (Б. И. Пугинский), ныне смененных столь же массовыми диссертационными скандалами даже само название обещает, что речь пойдет о чем-то весьма актуальном. Если — от особого ли нетерпения или случайно — читатель заглянет на последнюю страницу книжечки, то он увидит ясно декларированную профессором цель своей разработки — указать путь «…восстановления пошатнувшегося доверия общества к раздаваемым ученым степеням». Цель, более чем своевременную и актуальную именно сейчас.

Ну а если вспомнить еще и о том, что данное рассуждение (правда с довольно значительными сокращениями) однажды (в 1975 г., т. е. в глубоко советское (!) время) перепечатывалось журналом «Химия и жизнь», то дело из «весьма актуального» превращается в интригующее: что же такого написал Габриэль Феликсович, что заинтересовало даже советских специалистов? Подготовивший эту перепечатку Л. Марголис объяснил ее так: «Когда современный журнал перепечатывает трактат стародавних времен, то объяснения этому могут быть самые разные. Например, такое: поразительно, сколько проблем не устаревает со временем. И кажется немного удивительным, что дела, страстно обсуждаемые в наши дни, обсуждались, оказывается, не менее страстно и сто лет назад»7. А что тут удивительного? Люди-то не меняются — вот и проблемы остаются прежними.

Основные тезисы Г. Ф. Шершеневича по обозначенной тематике суть следующие.

  1. Существующий порядок приобретения ученых степеней — по результатам публичной защиты диссертации (или, как тогда говорили, диспута) — безвозвратно устарел. Он имел естественное объяснение только в эпоху своего возникновения — в Средние века — когда сколько-нибудь широкое распространение научных сочинений было невозможным по причине неизвестности печати и катастрофически слабо распространенной грамотности8. Единственным возможным способом доведения результатов научных изысканий до всеобщего сведения было их устное изложение при широком стечении публики, желательно — неоднократное, соединенное с последующим ожиданием отзывов на оглашенные тезисы (тоже устных). Далее — по получении таких отзывов — соискатель обдумывал поступившие замечания, подбирал аргументы, тренировал навыки выступления и ведения спора, после чего только и решался ввязаться в публичную дискуссию (выйти на защиту). Современные условия совсем иные — ничего подобного они уже не требуют. А что же касается конкретно России, то в ней подобной практики — устного оглашения результатов научных исследований — вообще никогда не существовало, так как сами научные исследования проводились лишь после возникновения книгопечатания и уже довольно широкого распространения грамотности.

  2. Существующий порядок приобретения ученых степеней, предполагающий последовательное соединение (а) закрытого рассмотрения диссертации на факультете (сегодня — даже на одной только кафедре) по результатам ее рецензирования с (б) ее публичной защитой, включающей в себя ответы на замечания т.н. оппонентов, внутренне противоречив, поскольку не позволяет понять смысла каждой отдельно взятой стадии (процедуры). Если решающее значение имеет рецензирование и проводимое по его итогам закрытое обсуждение — то каков смысл публичной защиты? Если же работа может быть вынесена на защиту и защищена даже вопреки отрицательным рецензиям — то для чего, спрашивается, нужно закрытое рецензирование? Понятно, что публика (незнакомая с результатами рецензирования) придает решающее значение защите; в то же время, исход этой защиты на 99 % предопределяется результатом рецензирования.

  3. Но «…если центр тяжести порядка, в котором приобретаются ученые степени, в силу изменившихся условий, перешел сам собою… на предварительное рассмотрение диссертации в факультете, то диспут должен быть признан излишним и вредным моментом». Современная практика защит — точнее, их мистерий — подтверждает этот тезис как нельзя лучше. Необходимость участия в работе диссертационных советов воспринимается большинством их членов как тяжкая повинность, само же членство в таком совете (и, соответственно, право голоса по диссертации) — как своеобразный ресурс, способный быть, в том числе, предметом самой обыкновенной торговли. «Публика» на защиты почти не ходит — кроме членов совета на них присутствуют в лучшем случае родственники или знакомые соискателя. Достоинства диссертации, равно как и умение диссертанта защищаться, как и замечания оппонентов, никого не интересуют — главное организационное требование, выдвигаемое ко всем выступающим — краткость. На заседаниях советов стоит постоянный гул: это члены совета заняты обсуждением своих личных дел. Слушать выступающих им и некогда, и неохота, да и многие из них не всегда понимают, о чем вообще идет речь — какая в этой обстановке может быть «научная дискуссия»? Диспутант волнуется, оппоненты обижаются, в тоне тех и других появляется раздражение, которое — будучи услышанным членами совета — начинает раздражать последних (мы, дескать, согласились вас выслушать, а вам что-то еще и не нравится?!), это раздражение рождает недовольство, последнее становится причиной не всегда обоснованных по содержанию и язвительных по форме замечаний, приводящих диспутанта в еще большее смущение и беспокойство и т.д.

  4. Два аргумента, традиционно выставляемые в защиту публичного диспута — о том, что только им гарантируется самоличность выполнения диссертации именно соискателем, а также достижение гласности (и, видимо, объективности) в вопросе присуждения ученой степени — ничего не доказывают, ибо не соответствуют действительности. Минимальные современные наблюдения это подтверждают: поскольку никакого диспута в собственном смысле этого слова обычно не происходит, не срабатывает и аргумент о самоличности (число дел по диссертационным плагиатам растет как снежный ком); что же касается гласности, то она может быть обеспечена лишь при сколько-нибудь широком присутствии на защите публики, чего, опять-таки, обычно не случается. Ту же (печальную) участь разделяет и объективность, поскольку публики обычно нет и она не имеет никаких законных рычагов влиять на исход защиты, то таковой, как уже говорилось, на 99 % предопределяется итогом факультетского (кафедрального) рецензирования.

  5. Однако, присуждение ученой степени по итогам одного только закрытого рецензирования тоже представляется неправильным. Эта процедура не обеспечивает ни гласности, ни объективности, а кроме всего прочего, создает и свои особые дополнительные риски. Так, например, (а) диссертант может писать свою работу с позиций иных, чем те, что занимает рецензент (придерживаться другого научного направления, другой научной школы, написать работу в ином ключе или духе, чем тот, которого держится рецензент или кафедра и т.п.) — очевидно, что отзыв в таком случае просто обречен быть отрицательным; затем, из-за (b) отсутствия объективных критериев ценности и вообще «научности» работ диссертация, разгромленная в одном факультете, может «пройти» в другом; (c) один рецензент может быть требовательным, придирчивым и пристрастным (настолько, что даже добротная работа будет им в пух и прах разругана), другой же — наоборот, весьма либеральным, снисходительным и пристрастным в другую, так сказать, сторону (настолько, что даже посредственная работа будет признана им достойной) и т. д.

Что же выходит? — все плохо? А если все плохо — то что же делать? Центральное предложение Габриэля Феликсовича отталкивается от последнего соображения (насчет отсутствия объективных критериев научной ценности) и заключается в следующем: «…для устранения случайности в оценке диссертации необходимо подвергнуть все диссертации, относящиеся к одной специальности, одинаковому мерилу. А это может быть достигнуто только таким порядком, при котором о каждой диссертации выскажут свое мнение возможно большее число специалистов». Как этого можно достичь? Печатать диссертацию в виде монографии, которая (от лица, например, Министерства просвещения, Академии наук или какого-нибудь из университетов) рассылается по возможности всем (или хотя бы трем — пяти) факультетам, которые и представляют отзывы на работу. «Если большинство отзывов клонится в благоприятную сторону, то ищущий степени получает ее, если же большинство высказывается в отрицательном смысли, то дается отказ. В том и другом случае как все отзывы, так и самое решение печатаются во всеобщее сведение в одном из журналов». Обсуждая затем достоинства и недостатки предложенного им способа профессор приходит к выводу, что с точки зрения их взаимного соотношения именно такой вариант есть наилучший.

Что здесь можно и нужно отметить? Прежде всего, необходимо указать на то, что некоторые ключевые элементы этого предложения уже давно реализованы, но… Вот уже более 50 лет существует практика обязательной рассылки, правда, не самой диссертации, а ее автореферата, но зато отнюдь не в 3–5 факультетов, как мечтал Г. Ф. Шершеневич, а в 25–30 организаций, имеющих подразделения (сектора, отделы, кафедры и т.д.) по профилю представленной работы. Списки организаций для такой — обязательной — рассылки составляются диссертационными советами. Особенно «продвинутые» соискатели по собственной инициативе посылают авторефераты и другим организациям, в рассылку не попавшим, а также частным лицам — специалистам в соответствующей области, обычно препровождая автореферат коротким выражением адресату самого глубокого почтения «с надеждой на отзыв». С недавних пор авторефераты кандидатских, а также полные тексты докторских диссертаций «вывешиваются» (за месяц-полтора до предполагаемой защиты) на официальном сайте Высшей аттестационной комиссии Министерства образования и науки Российской Федерации (ВАК России). Возможность ознакомиться с такими текстами и оставить на них отзыв имеет каждый. И тем не менее… нынешняя удручающая ситуация с диссертациями, учеными степенями и званиями (да и с наукой и учеными вообще) слишком хорошо известна, чтобы быть предметом особого комментария. Очевидно, что предложение Габриэля Феликсовича — на первый взгляд, такое разумное и адекватное — в современных условиях не дало того эффекта, на который было рассчитано, т.е. попросту оказалось неработоспособным. Попробуем понять, почему.

Среди главных критических замечаний, разобранных профессором при анализе «за» и «против» своего предложения, есть одно, представляющееся нам центральным: «…такой порядок будет чрезмерно обременителен для всех специалистов, которым придется изготовить немало отзывов в течение года». Габриэль Феликсович парирует это замечание двумя контраргументами — о том, что (а) специалист все равно обязан прочесть все, что выходит на родном языке по предмету его специализации и что (b) «…пока еще грешно жаловаться на чрезмерность диссертаций — их выходит слишком мало, у нас ощущается страшный недостаток ученых, кафедры пустуют даже в столицах». Очевидно, что теперь дело обстоит принципиально иначе!

Некоторые из защищаемых сейчас «диссертаций» высосаны их авторами буквально из одного-двух источников — тех, на прочтение которых только и хватило их скромных авторских сил. Даже наиболее ответственно подходящие к делу современные ученые — и те более не требуют знания всей русской литературы по предмету (и это, я замечу, правильно, потому что едва ли не 90 % этой литературы — это макулатура, не представляющая интереса даже в момент своего выхода в свет). Коли так — то к прочтению диссертаций уже невозможно относиться по принципу «все равно придется прочесть» (скорее всего не придется), а значит, такое прочтение (да еще и для целей подготовки отзыва) — неизбежно станет нагрузкой дополнительной. Имея в виду, что подавляющее большинство современных вузовских преподавателей (по крайней мере — преподавателей-юристов), не имея никакой возможности жить на свои академические доходы, наряду с преподаванием еще и целыми днями работают «в коммерческих структурах», можно легко представить себе, с каким возмущением и недовольством встретят они это нежданно свалившееся на их головы новое обременение. Не только не оплачиваемое, но и отнимающее массу времени и сил, которые можно было бы употребить с куда большей пользой.

Ну а что касается количества — то тут даже не знаешь, что и сказать. Теперь просто плюнуть, извините, некуда, чтобы не попасть в «ученого» или его «диссертацию»; кафедры не просто не пустуют — они переполнены, трещат по швам! И это — прошу заметить — в ситуации, когда такие кафедры имеются не в девяти университетах, как было в Российской Империи, а в таком количестве вузов и факультетов, которое исчисляется сотнями и тысячами! Может быть, в 1897 г. — во время написания брошюры — предположение о том, что «…каждому специалисту не придется дать более двух-трех отзывов в год, а это не может считаться чрезмерно обременительным» было верным, но сегодня оно даже близко не соответствует действительности. По тому же самому гражданскому праву теперь «штампуется» минимум (!) 300 диссертаций в год. Можно ли успеть все их прочесть и тем более — написать содержательные, качественные отзывы? Риторический вопрос.

Следует добавить, что не вполне «работоспособным» является и еще одно качество, которое (по мнению Г. Ф. Шершеневича) должно было бы стать неизбежным результатом внедрения предлагаемой им системы оценки диссертаций. Это — объективность и беспристрастность такой оценки. Профессор считает, что при его системе «…ищущий ученой степени может спокойно ожидать решения своей участи, не приходя в личное соприкосновение со своими рецензентами, может самостоятельно действовать на факультете, не опасаясь последствий ссоры для успеха диссертации». Увы, сегодня это совсем не так. Современные средства связи и передвижения уже превратили этот — и без них тесноватый — мир в слишком тесный. Ссора с любым доктором или профессором, занимающим хоть сколько-нибудь видное положение в ученых кругах или хотя бы мало-мальски значимое должностное положение (например, пост заведующего кафедрой), чревата тем, что от работы такого — скандального (!) — диссертанта постарается откреститься абсолютное большинство других докторов и профессоров, в т. ч. и из других вузов. Почему? Да потому что тот доктор и профессор, с которым соискателю выпало несчастье поссориться, для них куда больше, чем просто коллега. Профессиональный мир ведь куда теснее, чем обычный. Одни с ним лично знакомы; другие состоят с ним в приятельских, дружеских и даже родственных отношениях; третьих связывает совместная с ним работа в коммерческой сфере; ну а для остальных — он потенциальный рецензент, оппонент и человек, способный «решать вопросы». Кто знает, не случится ли так, что его мнению придется доверить собственные «творения», работы своих аспирантов, а то и решение судьбы собственных детей? Любой доктор-профессор, имя которого держится, что называется, на слуху — это всегда тот, с кем портить отношения ну никак не годится; ссорятся с такими именно аспиранты и молодые коллеги, главным образом — из-за пылающего в них еще юношеского максимализма или по недомыслию. Ну а то, что поддержка диссертации отвергнутого аспиранта обязательно станет поводом к личной ссоре и последующим неприязненным отношениям — в этом сомневаться не приходится. Ну не умеют русские люди отделять профессиональное от личного, хоть убей! Чужое профессиональное мнение, не совпадающее с собственным, традиционно считается личной обидой.

То плачевное положение, в котором находится современная российская юридическая наука, можно описывать, наверное, бесконечно — уж слишком много различных проявлений оно имеет, уж слишком яркими красками расцвечены производимые им впечатления. Можно ли все это суммировать, указать некую центральную причину создавшегося положения и что-нибудь предложить?

Прежде всего, необходимо остановить вал диссертаций. Любыми способами, например, одновременным расформированием всех диссертационных советов. Это можно сделать довольно быстро, после чего в течение трех-пяти лет новых составов советов просто не нужно утверждать. Это раз.

Образовавшийся промежуток времени нужно использовать для того, чтобы постепенно донести до сведения молодых людей ту элементарную мысль, что обучение в аспирантуре, приобретение кандидатской и, тем более, докторской степеней вовсе не является естественным продолжением всеобщего обязательного образования, но составляет редкое (!) исключение. Ученые степени измеряют заслуги в науке, а не в какой бы то ни было иной сфере человеческой деятельности. А наукой должен заниматься только тот, кто (а) может ею заниматься, т.е. имеет необходимый минимум знаний, владеет научным методом, обладает необходимым для этого временем и ресурсами, в т. ч. финансовыми и (б) хочет ею заниматься, в т. ч. не ожидая никакой компенсации за эти свои занятия, т.е. не может ею не заниматься. Ну и в последующем надлежит и самим действовать в соответствии с этой элементарной идеей. «Вы не можете заниматься зоологией — поступайте в кондуктора!» — кричал булгаковский профессор Персиков нерадивым студентам. Не нужно стесняться делать это и современным профессорам, по крайней мере, профессорам-правоведам. Ибо доля лиц, которые объективно не способны заниматься юридической наукой, сегодня неумолимо стремится к 100 %. Это два.

Параллельно в течение этого времени необходимо создать новую систему приобретения ученых (и, вероятно, каких-то иных9) степеней. Не столь важно при этом, какой она будет — публичной, централизованно-общегосударственной (какой была в Российской Империи, Советском Союзе и какой является современной России) — или же частной, автономно-университетской (какой она сыздавна является на Западе). Основные ее принципы должны предопределяться совсем не этим, а условиями, в которых новой системе придется функционировать. Ключевыми из них мне кажутся два: (1) господствующее у нас в обществе начало академической несвободы (см. написанное выше про нежелание никого ни с кем ссориться) и (2) недостаточное материальное обеспечение науки и лиц, ею занимающихся (в перспективе — с реализацией идеи допуска в науку только тех, кто не может ею не заниматься — это обстоятельство должно утратить значение решающего, но если это и произойдет — то, видимо, нескоро).

Вопрос о методах изменения второго — финансового — условия вряд ли входит в мою компетенцию; полагаю лишь, что в этом отношении частная, автономно-университетская система присвоения ученых степеней была бы более эффективной, чем публичная, общегосударственная10. А что касается условия первого, то здесь к завету Г. Ф. Шершеневича о максимально широком рецензировании представленного соискателем квалификационного сочинения необходимо прибавить элемент… анонимности рецензирования. Причем анонимности двусторонней: ни рецензенты (будет ли их двое, трое, шестеро — это уже не имеет большого значения) не должны знать, чью работу они оценивают, ни соискатель не должен знать, кто готовит отзыв о его работе. Такая система не позволяет, конечно, оценить, насколько результаты диссертационного исследования отражены в опубликованных соискателем работах, но это, по-моему, не особенно страшно — насколько мне известно, работы эти не читает никто из рецензентов и почти ничто — из оппонентов, причем далеко не всегда из-за их недобросовестности11. И потом будет ведь и вторая стадия — собственно защита — на ней этот аспект вполне можно обсудить.

Система двусторонней анонимности при рецензировании квалификационных работ может быть обеспечена различными способами, например, следующим. Представляемая для защиты работа направляется в определенную инстанцию (например, в тот же ВАК России) в бумажном и электронном виде. Инстанция эта (а) из электронной версии изымает все данные, указывающие на личность автора (начиная с обозначения имени на титуле (в свойствах файла) и подписи в конце, до ссылок на собственные работы и списка «трудов» по теме диссертации), а (b) «бумажной» версии присваивает уникальный номер, кладет диссертацию в папку, исключающую прочтение содержимого без ее открытия, саму папку запирает и опечатывает, после чего помещает ее в закрытое для доступа посторонних лиц, хранилище. Электронная версия работы, «освобожденная» от всяких упоминаний о личности автора, вывешивается на официальном сайте ВАК для сбора отзывов публики и направляется нескольким рецензентам, желательно — выбранным случайным образом12. ВАК дожидается отзывов рецензентов и в течение определенного срока (полагаю, 3 месяцев вполне достаточно) собирает отзывы публики. По получении отзывов от всех рецензентов и истечении срока ожидания отзывов от публики диссертация в бумажном виде изымается из хранилища, после чего в закрытой и опечатанной ВАКовскими печатями и пломбами (!) папке вместе со всеми отзывами препровождается в университет, в стенах которого должна состояться защита (или на степень которого соискатель претендует). О поступлении диссертации в университет в надлежащем состоянии — т. е. в запертой папке с ненарушенными печатями (пломбами) ВАК должен составляться протокол или акт. Диссертации, представляемые с нарушением описанных требований, приниматься для рассмотрения не должны, а самый факт должен быть немедленно доведен до сведения прокуратуры.

Присуждение ученой степени должно производиться профильным подразделением университета (сектором, кафедрой, отделом и т.п.) по результатам поступивших в ВАК отзывов и (если это будет найдено необходимым) — по итогам собеседования с соискателем по диссертации. Присутствие публики на этом мероприятии значения не имеет, исключая только один момент — момент вскрытия папки с диссертацией, каковое должно производиться публично, подобно тому, как процессуальные действия производятся в присутствии понятых. Для обеспечения объективности можно придать этому моменту особо запоминающийся характер, например, обставить его совершение рядом трудно выполнимых формальностей, хотя бы, например, присутствием 12 посторонних лиц — этаких своеобразных «присяжных от науки». Они должны будут осмотреть папку перед вскрытием и присутствовать при ее вскрытии; данный процесс должен фиксироваться с помощью видеозаписи и быть предметом онлайн-трансляции. Вскрытие оформляется протоколом, который подписывается некоторым количеством членов подразделения, в котором происходит защита, а также — всеми «присяжными». Последние своими подписями удостоверяют целостность замков и печатей (пломб) ВАКа на папке с определенным номером до ее вскрытия, а также (по вскрытии) тот факт, что в ней находилась и из нее извлечена определенная работа (на такую-то тему, выполненная таким-то лицом, объемом в столько-то страниц). Ну или — если что-то пойдет не так — удостоверят вот это самое «не так».

Думается, что если предложенную систему дополнить (а) правилом, согласно которому вопрос о присуждении ученой степени должен быть решен на том же заседании профильного подразделения, на котором было произведено вскрытие папки, без каких бы то ни было отложений и перерывов (дабы исключить возможность «заброса» дополнительных отзывов, изменения или замены работы13), а также (б) сколько-нибудь серьезной санкцией за нарушение принципа анонимности рецензирования14, она даст положительные результаты в самом скором времени. При всей внешней тяжеловесности и строгости предложенной системы она обеспечит главное — освободит процесс решения вопроса о присуждении ученой степени, который должен обладать качествами объективности и беспристрастности, от влияния тех личных и иных межчеловеческих отношений, которые исключают то и другое. Ну и, разумеется, самой своей тяжеловесностью эта процедура отсечет массу народа, стремящегося «защититься» «по-быстрому».

Может показаться, что предложенная система никак не вытекает из заветов Г. Ф. Шершеневича, который о двусторонней анонимности не говорил ни слова. Отнюдь. Да, об анонимности не говорил, но чем же определяются характеристики предложенной им системы? Стремлением добиться объективности в оценке диссертаций, т.е. тем же самым соображением, которое лежит в основе моего предложения. Да, системы получаются разные, но ведь и работать они предназначены в разных условиях! Та степень академической несвободы, которая составляет, увы, органическую часть современной реальности, Г. Ф. Шершеневичу не могла присниться даже в страшном сне. Чтобы соискатель по представлении работы действительно мог бы «…спокойно ожидать своей участи, не приходя в личное соприкосновение со своими рецензентами,…[и] самостоятельно действовать на факультете, не опасаясь последствий ссоры для успеха диссертации» сегодня мало просто перенести центр рецензирования в другие университеты — элемент двусторонней анонимности абсолютно необходим.

Еще одним произведением Г. Ф. Шершеневича, весьма актуальным именно теперь, является его статья «По вопросу о профессорском гонораре» (Казань, 1897). Написана она была в условиях, когда доходы университетских профессоров имели форму (а) казенного жалованья (вспомним 1200 рублей в год приват-доцента Шершеневичу, сложившиеся из приват-доцентского оклада в 600 рублей в год и профессорской стипендии в том же размере) и (b) гонорара, т.е. их размер определялся суммой платы за посещение их лекций и количеством учащихся, посещавших таковые. Гонорарная система оплаты была введена многократно помянутым университетским уставом 1884 г. в предположении, что тот профессор, к которому будет ходить наибольшее число слушателей и (или) плата за посещение лекций которого будет более высокой (и несмотря на это, все равно найдутся желающие ее вносить), будет получать более высокие доходы. Практика не подтвердила этого предположения, система не оправдала возложенных на нее надежд. Собственно, большая часть статьи Г. Ф. Шершеневича посвящена выявлению и описанию различных аспектов, вращающихся вокруг несправедливости гонорарной системы.

Что предлагается взамен? Перераспределение акцентов — перенесение центра тяжести на казенное содержание — его увеличение хотя бы до 3 тыс. рублей в год экстраординарным профессорам (с 2 тыс.) и до 4,5 тыс. ординарным (с 3 тыс.) — и сохранение профессорского гонорара, но только как вспомогательного источника существования. Да, такая система будет иметь свои отрицательные стороны, главная из которых — известная «уравниловка» доходов профессоров разного уровня научных и педагогических достоинств: достаточно высокий минимум вознаграждения будет гарантирован не только выдающимся ученым и преподавателям, но и посредственностям. Но, с другой стороны, а почему это могло бы быть найдено несправедливым? Ведь «…жалование профессоров — не рабочая плата и не эквивалент, потому что производительность научного труда не поддается никаким внешним средствам измерения. Профессорское жалование составляет способ обеспечения материального существования ученого, т.е. оно имеет своею целью дать ему возможность посвятить себя научной деятельности, не задумываясь о насущном хлебе, не изыскивая побочных способов добывания материальных средств.…Таким образом, при определении величины профессорского содержания следует обращать внимание не на степень производительности труда, крайне разнообразную, а на уровень культурных потребностей, почти равный у всех профессоров». Вознаграждение же «звезд» будет происходить за счет гонораров и нематериальных элементов — репутации, известности, уважения со стороны студентов и публики — чего будут лишены профессора, составляющие серую массу. И потом: а правильно ли вообще при обсуждении вопроса о профессорском гонораре брать за отправную точку пресловутую «массу»? Ведь существование таковой — свидетельство порочности системы присвоения профессорских званий (посредственностям они уж точно не должны даваться!), а не профессорских гонораров.

Современность являет нам собой пример прямо противоположной ситуации, точнее — пример последовательного воплощения системы, предложенной Габриэлем Феликсовичем. Настолько последовательного, которое привело к превращению системы в собственную противоположность. Система «всем одинаково!», более-менее адекватно воспринимавшаяся во времена советские, не встречает ни признания, ни понимания теперь, в эпоху всепроникающего воздействия рыночных начал. Хорошо это или плохо — другой вопрос, но объективно это так. Профессору, ежегодно публикующему больше, чем вся остальная кафедра, а то и весь остальной факультет, вместе взятые, равно как и профессору, лекции которого ломятся от посетителей даже тогда, когда они не носят обязательного характера, не всегда удается понять, почему его многочисленные коллеги, ровным счетом ничего не делающие и загоняющие студентов на свои лекции силком (угрозами «незачетов» и «двоек автоматом»), получают точно такое же (а иногда и большее) денежное содержание, чем он. Конечно, количество и объем публикаций — еще не показатель их содержательной ценности, которая, несомненно, должна стоять во главе угла при оценке профессорского труда — это ясно. Но дело все в том, что в современных условиях почти не приходится сравнивать плохое содержание с хорошим — чаще предметом сравнения становится наличие содержания и… его отсутствие. Можно спорить о качестве труда профессора, когда налицо плоды этого труда, но как рассуждать о качестве труда, которого вообще не было? Неужели в таком случае нужно платить просто за занятие профессорского кресла?

Лишь недавно о заветах Габриэля Феликсовича стали вспоминать. Под различным соусом, в различных формах университетским преподавателям факультеты стали кое-что доплачивать помимо оклада, следуемого им в силу бюджетной тарифной сетки. Главным образом — за счет средств, зарабатываемых факультетами самостоятельно, т.н. внебюджетных (по сути — негосударственных) средств. Но доплаты эти далеко не всегда находятся в соответствии с профессорскими заслугами. Чаще всего они назначаются за то количество академических часов, которые преподаватель тратит на занятия (и иные формы учебной работы) со студентами, обучающимися на платной основе; реже — за объем опубликованных работ (т.н. стимулирующие выплаты). Вопрос о популярности его лекций и иных форм занятий (семинарских, практических и др.) в расчет не принимается (во всяком случае, мне таких систем неизвестно); показательно и то, что сумма денежных средств, вносимых студентами за обучение, никак не зависит от состава тех учебных курсов, которые они посещают (это, впрочем, понятно, ибо состав таких курсов определяется не столько желанием студента, сколько требованиями государственного и (или) университетского (вузовского) образовательного стандарта).

Думается, что подобное «уравнительное» обучение и не может оплачиваться иначе, как при помощи «уравнительных» же в своей основе денежных вознаграждений — окладов. Гонорары (в любой своей форме) всегда будут обречены на то, чтобы занимать в такой системе строго подчиненное, второстепенное положение. Изменение ситуации возможно, следовательно, только с последовательным и действительным (а не на одних лишь словах осуществляемым) переходом на западную систему образования с ранжированием курсов по баллам (или кредитам) и условием выдачи диплома учащемуся, набравшему определенное количество «кредитов». За счет каких именно курсов он их наберет — это личное дело учащегося. Можно это сделать за счет большого количества неинтересных, несложных и непопулярных (и, стало быть, дешевых) курсов, но можно поступить и по принципу «лучше меньше да лучше». Учащийся же, который преследует целью приобретение именно знаний, а не диплома, выберет курсы исходя не столько из их кредитной ценности (хотя и из нее, конечно, тоже — иначе он просто не получит диплома), сколько из того, какие курсы ему пригодятся для будущей работы.

Существует, конечно, вероятность, что при такой системе дипломы с отметками по наиболее востребованным практикой дисциплинам будут доставаться студентам, преуспевающим не столько в занятиях, сколько в доходах (т. е. студентам, чьи родители способны заплатить за дорогостоящие курсы) — но этому можно поставить целый ряд разнообразных препятствий. Самое простое и понятное из них — это установление платы за любую (начиная со второй), попытку сдачи экзамена или зачета по дисциплине с ограничением количества таких попыток одной или двумя в продолжение учебного года15. В таких условиях придется учиться не только «бедным студентам», но и «денежным мешкам».

Существует и вероятность того, что некоторые курсы, сохраняющие жизнеспособность только за счет их административной обязательности, при предлагаемой системе окажутся просто не востребованными. По-человечески преподавателей-носителей такого «замечательного» (никому не нужного и не интересного!) знания можно и нужно пожалеть, но сделать с этим ничего будет нельзя — либо им придется переквалифицироваться (а кафедрам — закрыться или же существенно сократить свою численность), либо вынести преподавание своих дисциплин за университетские стены, либо, наконец, каким-то образом поднять их авторитет. Можно разделить все курсы (а также иные виды учебной работы) на несколько групп, обязав учащегося к распределению своего внимания между всеми ними и выбору одного-двух курсов из каждой группы16 — но эта мера может мыслиться только как явно переходная, предоставляемая как раз на тот случай, когда преподавателям определенных дисциплин надо убеждать учащихся в их полезности и нужности.

Полученные в этой — заключительной — части рассуждений выводы содержательно весьма далеки от тех, что в свое время были сделаны Габриэлем Феликсовичем. И тем не менее навели меня на них именно его мысли, а потому помещение их в настоящей книге считаю абсолютно закономерным и вполне уместным.

<< Предыдущая глава Следующая глава >>

1Предисловие Е. А. Суханова к переизданию «Учебника русского гражданского права» (2005). С. 8.
2Ср., например, с 7, а местами даже 9 (!) уровнями оглавления работы К. Д. Кавелина «Права и обязанности по имуществам и обязательствам» (см. в издании его «Избранных трудов». М., 2002) — пособия, также имеющего учебную (!) направленность.
3Ср., например, с языком «Системы русского гражданского права» К.Н. Анненкова (можно взять наудачу любой из шести томов).
4Ср., например, с языком «Очерка основных понятий русского торгового права» П.П. Цитовича.
5Язык закона — язык для профессионалов, для тех, кто уже изучил юриспруденцию и в состоянии разобраться в грамматических конструкциях, слишком сложных и даже просто недопустимых с точки зрения литературного и, тем паче, обыденного языка. Язык учебника — напротив, для тех, кто с правом еще не знаком, кто только-только приступил к его изучению. Поэтому заменять текст учебника текстом закона — в особенности такого, каким был текст Законов Гражданских Российской Империи, или подобного тому, каковы тексты современных российских законов — акционерного, валютного, фондового и др. — величайшее из преступлений составителей учебной литературы.
6Одним из приемов, к использованию которого наиболее часто прибегает профессор для критики действующего права, является прием исторический. Обращаясь к причинам появления того или иного гражданско-правового института, к его историческим корням, и устанавливая в ходе этого исследования, что эти причины уже много веков как прекратили свое действие, а корни давным-давно отсохли, Г. Ф. Шершеневич, как правило, делает вывод о непригодности соответствующего института для современного ему права. Особенно наглядны в этом плане отделы по наследственному и семейному праву.
7Химия и жизнь. 1975. № 8. С. 85.
8К тем же средневековым цеховым порядкам профессор возводит до сих пор удерживающийся обычай «угощать факультет после диспута обедом или ужином, что обходится от 100 до 300 рублей [от 104 тыс. 600 до 313 тыс. 800 рублей в пересчете на современные деньги]» — обычай, который сам Шершеневич называет отвратительным.
9Они абсолютно необходимы в свете развития мысли о том, что занятие наукой — удел избранных. Ясно, что лица, стремящиеся проявить себя в чем-то другом — в каким-нибудь мастерстве, ремеслах, искусстве, управлении и т.п. — тоже должны иметь такую возможность. Военным присуждаются звания, ученым — степени, спортсменам — разряды, звания и награды, рабочим — разряды, инженерам — категории, артистам — опять же, звания, сотрудникам юстиции — классы и т.д. А что присуждается, скажем, музыкантам, управленцам (директорам), чиновникам, учителям, врачам? Думается, что массовое обзаведение учеными степенями не в последнюю очередь объясняется тем, что других степеней — «неученых» — у нас просто нет.
10В этом случае университеты получали бы возможность сами направлять необходимое количество заработанных ими средств на компенсацию неудобств тем своим сотрудникам, которые будут заняты рецензированием и оппонированием, а также членам диссертационных советов (если они будут воссозданы).
11Дело в том, что зачастую работы соискателей «публикуются» так, что на практике почти равнозначно… отсутствию публикации, а именно — в изданиях, выпускаемых чрезвычайно малыми тиражами (типа тезисов какой-нибудь конференции), изданиях провинциальных, которые уже через год-два невозможно раздобыть даже в месте их выпуска, изданиях, чрезвычайно специализированных (благо и в ВАКовском списке таковых немало) и т.д. Кроме того, за публикацию у нас считается и материал, еще не опубликованный, но снабженный пометкой типа «в печати», «принят к печати», «находится в печати» и т.п. Конечно, указания эти всецело остаются на совести диссертанта — насколько они соответствуют действительности, не пытался проверять по-моему никто. Наконец, как уже говорилось, содержание этих «публикаций» в большинстве случаев таково, что не порождает никакого желания с ними знакомиться.
12«Желательно» потому, что случайная выборка может приводить к систематическому падению жребия на одних рецензентов и, наоборот, долговременному «бойкоту» других; в итоге кто-то из рецензентов может только и заниматься что подготовкой отзывов, а кого-то — наоборот, в течение нескольких лет подряд могут ни разу и не побеспокоить такой просьбой. Для того чтобы избежать неравномерного распределения нагрузки по рецензированию диссертаций, в общее правило о случайности этого распределения могут вноситься коррективы «в ручном режиме», но, разумеется, способами, не приводящими к нарушению принципа двусторонней анонимности.
13В принципе идентичность работы можно легко установить путем ее сличения с электронной версией, опубликованной на сайте ВАК России под тем же номером или — с резервной бумажной версией, сохранение которой в ВАКе (опять же, в запертой и опечатанной папке) тоже нужно, стало быть, предусмотреть. Тем же путем должны обеспечиваться постоянное количество и идентичность отзывов. Но подстраховаться все равно не мешает — электронные носители могут внезапно приходить в негодность, а бумажные — сгорать, размокать, истлевать, покрываться плесенью; их могут выкрасть, подменить и т.д.
14Очевидно, что если это нарушение последовало со стороны соискателя, то такой санкцией должно быть автоматическое решение об отказе в присуждении ему искомой ученой степени (или ее отмене, если факт нарушения анонимности выявляется уже после ее присуждения), а также лишение его права на соискание такой степени по заявленной теме — навсегда, по иным — на ближайшие 3-5 лет. Нарушение, последовавшее со стороны других лиц (сотрудников ВАКа, рецензентов, членов профильного подразделения, принимающего решение о присуждении ученой степени и др.), должно признаваться преступлением и караться, на мой взгляд, лишением свободы на те же 3-5 лет (в зависимости от степени вины).
15Ну и, разумеется, введением жестких санкций в отношении преподавателей, нарушающих это правило (за деньги ли, или из милосердия — все равно).
16Так разбиваются для целей групповых этапов участники чемпионатов мира по футболу и хоккею — в результате на такие чемпионаты приезжают не только команды с мировыми именами, но и команды довольно странные, в последующем за редкими исключениями все равно остающиеся за бортом состязаний.

Скоро в журнале «Арбитражная практика для юристов»

    Узнать больше


    Ваша персональная подборка

      Подписка на статьи

      Чтобы не пропустить ни одной важной или интересной статьи, подпишитесь на рассылку. Это бесплатно.

      Академия юриста компании


      Самое выгодное предложение

      Смотрите полезные юридические видеолекции

      Смотреть видеолекции

      Cтать постоян­ным читателем журнала!

      Самое выгодное предложение

      Воспользуйтесь самым выгодным предложением на подписку и станьте читателем уже сейчас

      Живое общение с редакцией


      Рассылка




      © Актион кадры и право, Медиагруппа Актион, 2007–2017

      Журнал «Арбитражная практика для юристов» –
      о том, как выиграть спор в арбитражном суде

      Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции журнала «Арбитражная практика для юристов».

      
      • Мы в соцсетях

      Входите! Открыто!
      Все материалы сайта доступны зарегистрированным пользователям. Регистрация займет 1 минуту.

      У меня есть пароль
      напомнить
      Пароль отправлен на почту
      Ввести
      Я тут впервые
      И получить доступ на сайт Займет минуту!
      Введите эл. почту или логин
      Неверный логин или пароль
      Неверный пароль
      Введите пароль