text
Арбитражная практика

От автора

  • 26 марта 2014
  • 371

Предложение издательства «Актион-Медиа» написать «небольшую книжку о Шершеневиче» вначале показалось мне несколько странным. Одно дело — анализировать воззрения того же самого Шершеневича по вопросам науки гражданского права (это, как говорится, пожалуйста, сколько угодно!) и совсем другое — рассказывать о самом Шершеневиче, т.е. говорить не о его взглядах и трудах и не об их значении для науки и преподавания права, а о нем самом, не столько как об ученом, сколько как о человеке. Со всеми ему присущими сомнениями и слабостями, со всеми перипетиями и особенностями его жизненного пути.

По некотором размышлении я это предложение… принял. И не только потому, что небольшой опыт работы в подобном — биографическом — жанре (в виде предисловий к ряду томов «Научного наследия») у меня уже имелся, но, в первую очередь еще и в силу того особого отношения, которое у меня сложилось к Шершеневичу. И как к ученому, и как к человеку. В конце концов, ведь именно его — ныне чрезвычайно знаменитый, а еще четверть века назад мало кому известный — четырехтомный «Курс торгового права» и стал в свое время той вехой, с которой началось мое знакомство с пластом литературы русского гражданского правоведения.

Но, обо всем по порядку.

Приняв предложение издательства, я попытался разложить перед собой все то, что мне известно о Габриэле Феликсовиче Шершеневиче — собрать все те материалы, которые у меня, так сказать, имеются «на него» в наличии. Выполнив такую «ревизию», я задумался над ее результатами. Получилось следующее.

Публикаций, анализирующих творчество Г. Ф. Шершеневича — в том числе его взгляды на государство и право в целом, на гражданское и торговое право в частности, а также на их отдельные институты и конструкции — предостаточно; есть даже целые диссертации такой направленности1. Оно и понятно: за ученого говорят его работы. Даже если бы случилось так, что прежде на них не обращал бы внимания вообще никто и никогда, то все равно написать о Шершеневиче-цивилисте, коммерциалисте, теоретике, философе или социологе права, политологе или педагоге было бы не особенно сложно — достаточно было бы ознакомиться с его трудами. Прекрасно. Но что же рассказано о самом Габриэле Феликсовиче — о нем и о его жизни, в ходе которой и были созданы столь подробно изучаемые труды? Увы, уже совсем не так много.

Немножко впечатлений «коллеги по цеху» М. М. Винавера (относящихся, к сожалению, почти исключительно к одной только думской деятельности нашего героя), еще меньше — воспоминаний сына Вадима (того самого, который «есть поэт»), несколько проникновенных некрологов из различных изданий, заметки из «Брокгауза-Ефрона» и «Биографического словаря» профессоров Казанского университета, основанные на них современные биографические справки, отрывочные отзывы нескольких коллег и потомков, подробное освещение общественной и Думской деятельности профессора, представленное в кандидатской диссертации Р. Р. Шигабутдинова2, обширный и интересный пласт материалов, собранных А. Ш. Хабибуллиной, недавно столь трагически ушедшим М. Ю. Челышевым (светлая ему память!), И. В. Эстулиным и озвученных на недавней (март 2013) конференции в г. Казани3. Насыщена интересными фактическими данными небольшая статья Р. А. Циунчука4. Еще есть некоторое количество изустных преданий из третьих и даже четвертых рук5, несколько публикаций на польском языке (в целом еще менее информативных)6, а также пяток фотографических портретов, позволяющих судить, конечно, в первую очередь о внешности их прототипа, хотя и не только о ней7. На первый взгляд, не так уж и мало, но в то же время — не так и много.

Казалось бы — а что же тут удивительного? Со времени кончины Г. Ф. Шершеневича минуло вот уже 100 лет — естественно, что очевидцы умерли, а воспоминания тех, кто был с ними знаком, успели потускнеть, попутаться, а то и вовсе затереться. Что же касается письменных свидетельств, то в свете 70-летней советской эпохи развития отечественного правоведения их отсутствие не выглядит чем-то сверхъестественным. Напротив, надеяться на их обнаружение было бы слишком наивным, ибо вряд ли кто-то посчитал бы нужным копаться в судьбе буржуазного цивилиста, тем более такого, который был назван П. И. Стучкой «совершенно бесцветным». Да и вообще — разве данная ситуация представляет собой выходящее что-либо «из ряда вон» из фона того «безрыбья», на котором и мне, и моим собратьям по перу приходилось прежде писать очерки-предисловия к переизданиям трудов, составляющих наше научное наследие в области юриспруденции, классику российского правоведения? Тоже верно — никакого исключения тут нет. И все же, и все же… В советское время — понятно. Но теперь? Даже в знаменитом двухтомнике В. А. Томсинова «Российские правоведы XVIII–XX веков: Очерки жизни и творчества» (М., 2007) очерк о жизни и деятельности Г. Ф. Шершеневича просто… отсутствует! Как будто и не было такого правоведа. О его сыне Вадиме написано в тысячу раз больше; об отце — две-три стандартных фразы (юрист, профессор, член ЦК партии кадетов, депутат первой Государственной думы).

Уникальность ситуации заключается еще и в следующем. Судя по признанию М. Я. Пергамента — автора нескольких из вышеупомянутых проникновенных некрологов, назвавшего биографию Г. Ф. Шершеневича «…несложной с внешней, чисто фактической стороны»8 — так или почти так обстояло дело еще едва ли не при жизни Габриэля Феликсовича. Или, во всяком случае, уже сразу после его смерти. Но почему? Одно дело, когда буквы выцветают, а впечатления тускнеют от времени. Но как объяснить изначальное отсутствие этих самых букв и впечатлений, как объяснить страницы, которые не стали белыми, а такими вот, пустыми, и были вшиты в книгу? Соображения цензуры «работают» только для времени советского, ибо ничего такого, что могло заставить замалчивать факты из жизни покойного профессора цензуру предреволюционную, не было и быть не могло. Да, депутат первого русского парламента, да, критиковал власть, да, подписал Выборгское воззвание — но разве же он один? В конце концов, положенное за свой излишний либерализм наказание он отбыл. Да, подал в отставку из Московского университета в знак протеста против политики Л. А. Кассо, бывшего тогда министром народного просвещения, но, опять-таки, разве же он один? Вообще нашей университетской профессуре не привыкать было к таким демаршам — не в первый раз она подобным образом протестовала, ибо царское правительство теснило достоинство университетов и профессоров целенаправленно и регулярно. Главное же в том, что, несмотря на все эти и многие другие перипетии двусмысленного (с официальной точки зрения) содержания, профессор Г. Ф. Шершеневич всю свою сознательную жизнь был и оставался одним из столпов русской государственной и юридической науки — тех самых, на которые опиралось русское самодержавие. Неужели же тем максимумом, на который он мог рассчитывать при жизни, стали ученые степени и звания, да несколько орденов, а после смерти — несколько черных роз, брошенных в его гроб современниками и страной? Неужели профессор не заслужил даже простого посмертного чисто человеческого воспоминания?

Конечно, нельзя судить по одному только заявлению М. Я. Пергамента. Но вот факты. Сравним два сборника статей in memoriam: первый (1915) в память Г. Ф. Шершеневича, и второй (1917) — в память его ученика и коллеги по Казанскому университету А. В. Завадского. Разделяет их издание всего два года. Но во втором находим предисловие на 11 страниц с деталями, относящимися к жизни и личности Александра Владимировича в первую очередь как человека. Не ученого, не преподавателя, а человека. А детали эти таковы, что при ознакомлении с ними душа и взаправду ощущает «великий подъем» (выражение из этого самого предисловия). А что же в первом сборнике? Два предложения, да еще и чисто казенными словами: «31 августа 1912 года скончался Габриэль Феликсович Шершеневич. Имя его навсегда вписано крупными буквами на страницах науки русского гражданского и торгового права». И все. Точнее, о Шершеневиче — все, далее о самом сборнике. И вот что удивительно: никто и внимания на это не обратил! Только один из рецензентов сборника — В. В. Акимов — удивленно вскинул брови: «…нельзя не признать странным, что редакторы сборника, оценивая так высоко и по заслугам значение трудов Г. Ф. Шершеневича в области русского гражданского и торгового права, не озаботились помещением в нем хотя бы одной статьи, посвященной выяснению заслуг покойного ученого в этой области»9. Другой рецензент сборника (А. Г. Гойхбарг) ничуть не смутился и ничему не удивился10. Думается, эта вопиющая странность и побудила сотрудников серии «Классика российской цивилистики» при переиздании сборника в 2005 году предварить его уже упомянутыми воспоминаниями М. М. Винавера — почти единственным очерком, минимально характеризующим личность покойного профессора.

О том, сколь скупы, малосодержательны и неполны биографические справки о жизни профессора, позволяет судить еще и следующий факт. 10 марта 1997 г. в своей публичной лекции «О чувстве законности» (Казань, 1897. С. 22–23) ученый рассказывал следующее: «Я видел парижское население, праздновавшее 14 июля День взятия Бастилии — шум, веселье, толпы гуляющих, песни, крики весь день — и ни одного сломанного ребра, ни одной сбитой шапки. Скажу более: в этот день с утра до вечера я не видел ни одного полицейского — толпа была предоставлена самой себе. Я видел в Милане толпу, собравшуюся с демонстративными намерениями, направленными против бывшего тогда министром Криспи. Толпа была грозная по крикам, по многочисленности, по единству одушевлявших ее чувств и в то же время совершенно мирная по действиям: я, посторонний наблюдатель, чувствовал себя совершенно безопасно вблизи этой толпы. И я не могу вспомнить без страха нашу казанскую толпу, ничтожную сравнительно по численности, когда она праздновала День взятия Плевны». Стоп! «Я видел», «я не видел», «я чувствовал» — значит, сам лично был во Франции (в Париже) и в Италии (в Милане), сам наблюдал. Но когда же именно и по какому поводу?

Париж — это, возможно, «командировка с ученой целью», как тогда назывались современные заграничные стажировки лиц, оставленных при кафедрах для приготовления к профессорскому званию, быть может, даже в 1889 г. (в год столетия взятия Бастилии), но это не обязательно. Верно ли это? Ниже мы процитируем документ, из которого будет видно, что временем научной стажировки Шершеневича были 1885–1887 гг., а их местом… столица Российской Империи, г. Санкт-Петербург. И это выглядит абсолютно логичным — вряд ли провинциальный университет (хотя бы и первый из них — Казанский) мог бы отправлять профессорских стипендиатов в Париж. Значит, предположение о командировке неверно? Может быть, но оно не отменяет признания автором того, что визит в Париж все-таки был. Тогда почему ни в одной (я подчеркиваю: ни в одной!) биографии профессора о нем (как и о его стажировке в Санкт-Петербурге) ни слова не говорится?

Еще больше вопросов вызывает Милан — город, в котором до 1924 г. и университета-то не было! Упоминание о Ф. Криспи (1818–1901), «бывшем тогда министром» в установлении времени посещения Милана помогает очень мало, поскольку «министром» (внутренних дел) Италии он был трижды — в 1877–1978, в 1887–1891 и в 1893–1896 гг. Первый отрезок, конечно, выпадает (в 13–14-летнем возрасте Г. Ф. Шершеневич посетить Милан никак не мог), значит, остаются два, общей продолжительностью около шести лет, промежутка времени. Так когда же? И почему, опять-таки, ни одно жизнеописание нашего героя об этом не говорит?

Примеры можно продолжать (далее мы так и сделаем); здесь же мы завершим их ряд упоминанием еще о двух — о первом и последнем во всех смыслах и отношениях фактах: до сих пор не опубликовано достоверных сведений ни о месте рождения Габриэля Феликсовича (разные авторы называют четыре разных места), ни о его кончине — о том, как так случилось, что ученый ушел из жизни в возрасте 49 лет (в этом вопросе завесу приподнимают лишь польские источники).

Как же так? Как сложилось, что даже современники профессора по сути вовсе ничего не рассказали о нем? Почему? Неужели рассказать было нечего? Неужели все сводится к тем скудным биографическим данным, которые хорошо известны по посмертным очеркам? При всей банальности и театральности этого жеста не могу не воскликнуть: «Не верю!». Высказывание «биографические данные скудны» никак не равнозначно высказыванию «биография не была насыщенной». Ну не могла биография такого человека, родившегося в такое время, взрослевшего и учившегося в таком месте, у таких учителей, создавшего такие произведения и снискавшего такую известность на научном и преподавательском поприще, оказаться «не насыщенной» и уж тем более «бесцветной»!

Острая нехватка материала, деталей и подробностей, способных оживить в читательском воображении не только ту историческую эпоху и социальные условия, в которых приходилось творить ученому, но и представить вниманию читателя качества, составлявшие, так сказать, человеческую подкладку, натуру очередного героя, показать, что им руководило в жизни, во имя чего он делал то, что делал, не означает, что этого материала, деталей и подробностей вовсе нет и никогда не было. Все есть или по крайней мере было — весь вопрос в том, куда что делось. Для Г. Ф. Шершеневича вопрос этот, однако, приобретает еще и иную, не вполне привычную редакцию: как и почему случилось, что материал его натуры и жизни, составившие то и другое детали и подробности современники просто не посчитали нужным сообщить читателям, заменив его конспективным изложением «анкетных», как сказали бы теперь, данных? Да и то далеко не всех. «Родился» — да (только непонятно, где), «учился-защитился» — да, «работал» — да! А вот каков он был в жизни? В детстве? В гимназии? С кем проводил вечера? О чем спрашивал? Во что играл? Какова судьба его родителей, родственников? Проходил ли университетскую стажировку за границей и если да — то где? У кого? Был ли Габриэль Феликсович женат? Сколько раз? На ком? Сколько у него было детей — один ли только Вадим (поэт, больше известный, правда, как приятель Сергея Есенина) или больше? Сколько знал иностранных языков и каких? Где и когда учил? Чем увлекался? с кем дружил (враждовал)? Наконец, как и отчего умер? Ни слова, ни намека!

Не имея возможности предложить читателю иной, сколько-нибудь доказательной версии, правдоподобно объясняющей создавшуюся ситуацию, ограничусь следующим предположением. Изучение того немногого, что опубликовано о Шершеневиче, навело меня лично на мысль, что скудость данных в данном случае является, скорее всего, продолжением личности. Не замкнутой, конечно (иначе вряд ли Габриэль Феликсович смог бы приобрести хотя бы сотую долю той известности, которую он имел), и уж тем более не скрытной (невозможно себе представить профессора Шершеневича, что-то скрывающего от друзей или умоляющего его никому ни о чем и никогда не рассказывать) — нет, ни в коем случае! Я говорю о личности закрытой, автономной, самодостаточной. Почти уверен, что при всей своей искренней, дружеской, располагающей к себе манере общения, уверенной походке и крепком рукопожатии, юношеской увлеченности всяким спором, ровном и доброжелательном отношении ко всякому собеседнику как к равному, достойному интереса и уважения, Габриэль Феликсович в душе был интровертом, готовым если и не предпочесть одиночество приятному обществу, то уж точно не тяготившийся одиночеством. Наедине с теми мыслями и переживаниями, которые постепенно отливались в строки, страницы и тома трудов, ему не бывало и не могло быть одиноко или скучно, он не чувствовал и не мог чувствовать себя обиженным, ущемленным или несвободным. Общество — да, оно могло его стеснять; одиночество же не тяготило никогда. Он лишь навещал этот мир, обыкновенно взирая на него откуда-то сверху, подобно небожителю, способному охватить взглядом треволнения и чаяния по крайней мере современной ему европейской цивилизации.

Такое отношение к жизни имеет, однако, по крайней мере два существенных минуса. Во-первых, оно заставляет человека чувствовать себя ответственным за все, происходящее на Земле, сопереживать всему человечеству (а это сопереживание обычно не продолжается долго), а во-вторых, как правило, остается непонятным даже самым родным и близким людям. Эта извечная непонятность провоцирует возникновение самых разных мнений о подобных натурах, наиболее мягким из которых является эпитет «не от мира сего», обычно почему-то считающийся пренебрежительным (ср., однако: Иоанн, 18.36). Для нас оно обернулось еще и третьим минусом: современники Габриэля Феликсовича — потрясенные его внезапной кончиной друзья и коллеги — посчитали вопросы о качествах личности покойного столь очевидными, а о внешних деталях его быта столь мелкими, что попросту оставили их без внимания, а нас с вами, дорогие читатели, — в размышлениях, догадках, спорах и предположениях.

Самым характерным примером, так сказать, гиперболизацией тех своеобразных трудностей, с которыми мне доселе сталкиваться не приходилось, стало… само имя профессора Шершеневича. Как же все-таки правильно? «Габриэль», а точнее даже «Габриэль Иосиф-Губерт» — как он был крещен? «Габриель» — как почему-то стали именовать его составители Сборника, посвященного его памяти с 1915 г., а также А. Г. Гойхбарг (рецензент «Сборника»)? «Гавриил» — как указывается в его гимназических и университетских бумагах, а также в словаре Брокгауза и Ефрона?11 А может быть, «Гаврила»?!12 Подобное затруднение встречалось еще, пожалуй, в одном только случае — с отчеством московского профессора Нерсесова: по одним источникам он был «Осипович», а по другим — «Иосифович». Но это разночтение касается все-таки отчества, а не имени, да и включает лишь два варианта13.

Недостаточность достоверных сведений, позволяющих сколько-нибудь всесторонне охарактеризовать нашего героя с его человеческой, личностной стороны, породила массу других сложностей. Например, с заглавием этой книги. Можно было, конечно, ограничиться академической констатацией типа «Г. Ф. Шершеневич: очерк жизни и деятельности», но… Но чем бы, в таком случае, наша работа отличалась от того, что и без того уже было проделано нашими предшественниками? Куда логичнее избрать для заглавия биографического очерка какие-нибудь такие слова, которые характеризовали бы его героя и, желательно, были бы сказаны кем-то из его современников, его лично знавших и, соответственно, имевших шанс говорить о нем, что называется, не с чужих слов. О Шершеневиче-цивилисте, коммерциалисте, социологе, политологе, философе, политике, просветителе, педагоге, наставнике, воспитателе сказано не просто много, а очень много. Из этого обилия на роль заглавия годится просто-таки несметное количество фраз. Предпочесть одну из них далеко не просто; многосложное же заглавие к очерку такого характера явно не годится. Но во всех многочисленных публикациях о его жизни и творчестве не так просто найти что-то определенное о Шершеневиче как личности, как человеке. Если исключить красивые, но всегда бесчувственные и обычно бессодержательные штампы, то выбор окажется совсем невелик.

Мы остановились на характеристике, данной М. М. Винавером, ибо именно в ней, как нам кажется, наиболее точно и емко выхвачены и оттенены три главные стороны личности Г. Ф. Шершеневича — (1) энергия и полнота сил молодого еще (в психологическом, конечно, не возрастном (!) отношении) человека; (2) самозабвенное до горячности, может быть, даже юношеской запальчивости, служение друзьям, родным и близким людям, идеалам и принципам, наконец, Отечеству; и (3) изящество настоящего — душевно свободного и уравновешенного, живущего в ладах с самим собой, безупречно воспитанного, вежливого, глубоко образованного, широко эрудированного, интеллигентного, стройного, опрятного, элегантного, подтянутого, статного. Не современного шоумена, а джентльмена в лучших традициях старой доброй Англии, носителя того, что те же англичане называют емким словом handsome, изящество аристократа во всех смыслах этого слова. Изящество человека, любящего и людей посмотреть, и себя показать, что уж греха таить — не без изрядной доли самолюбования. Ибо в том, чем можно было бы полюбоваться, у Габриэля Феликсовича недостатка не было.

Итак, «молодой, горячий, изящный». Очерк о таком деятеле было бы, разумеется, странно не предварить эпиграфом — какой-нибудь цитатой либо из самого Шершеневича, либо о нем. И снова та же трудность: в работах самого ученого так много метких афористических высказываний, мудрых философских замечаний об обществе, о государстве, праве и его применении, законности, юриспруденции, об ученых-юристах, о русском характере, судьбах Родины, да и просто о жизни, что остановить свой выбор на каком-то одном из них практически невозможно — просто глаза разбегаются. Быть может — коль скоро Г. Ф. Шершеневич в представлении современников представляет, в первую очередь фундаментальную каноническую цивилистику — было бы логичным поставить в качестве эпиграфа какое-нибудь его высказывание о той «генеральной линии», которой должна была бы придерживаться гражданско-правовая наука в то время еще едва только начавшего отсчитывать первые годы ХХ столетия. Но такая избирательность была бы не вполне справедливой по отношению к другим областям юридических и в целом социальных (общественных) наук, на почве которых проявил себя Габриэль Феликсович. Чем хуже то же самое торговое право? Теория, философия или социология права? И потом — а почему в Шершеневиче нужно видеть непременно ученого? Чем его деятельность со щитом гражданина, указкой педагога, да и просто с постоянной готовностью помочь товарищеским или отеческим советом менее важна, сложна или почетна? Не считая себя вправе «закреплять» Шершеневича за одной только цивилистикой, отбирая его у всей остальной науки и, отчасти, человечества, от мысли об эпиграфе-цитате «из Шершеневича» я отказался.

Ну а что же о самом Шершеневиче? И для названия-то еле-еле удалось подобрать цитату, не пропахшую канцелярщиной и казенщиной — откуда ж взять эпиграф-то? Помогло внезапно снизошедшее озарение: когда-то давным-давно я подивился, встретив фамилию Шершеневич в… собрании сочинений Сергея Есенина. Стал копаться — и вот оно: «Шершеневич был профессор, Шершеневич есть поэт»! Это оставшееся в черновиках Есенина (и по этой причине почти неизвестное широкой аудитории) двустишье, этакий «хвостик» стихотворения или «песенка», как его назвал сам автор, на первый взгляд не заключает в себе ничего, кроме иронии; некоторым он кажется вообще обыкновенным словосоставлением. И все-таки, и все-таки!

Даже если «видеть в океане только воду», т.е. ограничиться одним только буквальным смыслом двух есенинских строк, ясно, что в них вольно или невольно, но все же заключена столь же общеизвестная, сколь и спорная мысль о наследственности дарований, таланта, гениальности. Тот Шершеневич, который «был профессор», это покойный (ко времени сочинения двустишья) отец, тот же, который «есть поэт» — его сын Вадим, известный как поэт-символист, затем — футурист и, наконец, имажинист (о нем тоже будет идти речь в своем месте). Творческие способности, артистичность, талант, данные свыше или унаследованные, что называется, по крови, могут получить самое причудливое выражение: одного человека они сделают профессором, другого — поэтом, третьего — художником, математиком, писателем, политиком, музыкантом и т.д. Так произошло и в семье Габриэля Феликсовича; были бы у нас сейчас сведения о его внучке (дочери Вадима), кто знает — не представился ли бы повод продолжить есенинское двустишье?

Ну а если не зацикливаться на одном только буквальном смысле и попытаться посмотреть на двустишье глазами поэта, в нем можно разглядеть и еще кое-что. А что если допустить, что Сергей Есенин хотел сказать нечто иное? Например, что он говорил всего лишь… только об одном Шершеневиче — о Шершеневиче-отце? Да, при жизни он был известен просто как профессор («Ш. был профессор»), но после смерти он останется вечно живым в своих трудах подобно тому, как это происходит со всяким Поэтом. Со своей смертью Шершеневич навсегда останется с нами как Поэт с большой буквы, как Истинный Поэт. Поэт закона, права, юриспруденции, социальных наук. Если допустить, что такой смысл возможен14, то ничего лучше для эпиграфа, думаю, и не найти. Кратко, емко, точно.

Эта книга не могла бы быть подготовлена без любезной бескорыстной помощи моих замечательных коллег из Казани и Варшавы. Не могу прослыть неблагодарным и пользуясь случаем, хочу засвидетельствовать самое искреннее почтение и безграничную признательность доктору юридических наук, профессору юридического факультета Казанского университета г-ну Дамиру Хамитовичу Валееву, безвременно ушедшему от нас доктору юридических наук, профессору юридического факультета Казанского университета г-ну Михаилу Юрьевичу Челышеву, доктору юридических наук, доценту Варшавского университета пану Ярославу Турлуковски, а также доктору политических наук, профессору Варшавского университета, дальнему родственнику Габриэля Феликсовича пану Кшиштофу Энтони Шершеневичу.

<< От редакции Читать книгу >>

1См., напр.: Желдыбина Т. А. Государственно-правовые взгляды Г. Ф. Шершеневича: дисс.… канд. юрид. наук. Саратов, 2007, 181 с.
2См.: Шигабутдинов Р. Р. Политико-правовые воззрения, общественная и научно-педагогическая деятельность Г. Ф. Шершеневича: дисс.… канд. ист. наук. Казань, 2009, 193 с. В этой диссертации собрана наиболее полная библиография публикаций о Г. Ф. Шершеневиче; см. эту же библиографическую подборку в статье того же автора «Общественно-политическая и научно-педагогическая деятельность профессора Казанского Университета Г. Ф. Шершеневича: обзор источников и литературы» в изд.: «Балтановские чтения: альманах гуманитарных и социальных исследований» (Казань, 2012. С. 63–72).
3См.: http://www.civilista.ru/news.php?id=44 и http://www.slideshare.net/lotusbreeze/ss-17125203. Далее — «Казанские материалы».
4См.: Циунчук Р. А. Габриэль Шершеневич: ученый, педагог, политик // Мировое политическое и культурное пространство: история и современность: мат. конференции. Казань, 2007. С.69–75.
5Здесь и далее используется информация о бытовых деталях жизни Г. Ф. Шершеневича, сообщенная Т. С. Мартьяновой со слов своего научного руководителя Е. Н. Гендзехадзе, источниками которой в свою очередь, служили А. М. Белякова, В. И. Серебровский и Р. О. Халфина; они тесно общались с М. М. Агарковым, который знал Г. Ф. Шершеневича лично и был знаком с большинством его коллег (А. В. Завадским, В. А. Краснокутским, М. Я. Пергаментом и др.).
6См. напр.: Bosiacki A. Polscy prawnicy w Rosji przed 1917 rokiem: wybrane koncepcje teorii i prak-tyki prawa. Polish lawyers in Russia before 1917: chosen concepts of theory and practics of the law // Annales Universitatis Mariae Curie-Sklodowska. Lublin-Polonia, 2011. Vol. LVIII.1.Sec.G.S.157-173
7Особенной известностью пользуются два: (1) тот, что дан на обложке современного издания под заглавием «Курс гражданского права» (Тула, 2001) — взят он, насколько я понимаю, из какого-то справочника по Первой Государственной Думе и относится, соответственно, к концу 1905 — началу 1906 г., а также (2) тот, что помещен на обороте титула первого тома первого посмертного издания его «Учебника гражданского права» (М., 1914) и «Сборника статей по гражданскому и торговому праву», посвященного его памяти (М., 1915) — видимо, это одна из последних фотографий профессора.
8Вест. гражд. права. 1913. № 1. С. 5. Аналогично: Право. 1912. № 37. Стлб. 1957.
9Журн. Мин. юстиции. 1915. № 4. С. 342.
10См.: Юридический вестник. 1915. Кн. 2. С. 240-258.
11Удивительно, но разночтения в имени нашего героя попадаются даже в пределах одного издания. Так, издание «Вся Казань. Адресная и справочная книга. С приложением плана города» (под ред. Н. Г. Шебуева. Казань, 1899) на стр. 78 и 145 называет Шершеневича Гавриилом Феликсовичем, а на стр. 547 — Габриелем; в том, что имеется в виду одно и то же лицо, сомнений быть, конечно, не может.
12На этот счет имеются противоречивые воспоминания. Польский автор С. Познер пишет, что Г. Ф. Шершеневич считал себя поляком и не позволял называть себя «Гаврила», оставаясь даже для России «Габриэлем, сыном Феликса» Устные же предания, напротив, свидетельствуют об обратном. «Гаврила я, Гаврила!» — якобы, именно так представлялся проф. Шершеневич.
13Тем более что проблема образования отчества от имени профессора Шершеневича тоже присутствует: Габриэлевич? (Габриэлович?) Габриелевич? Гавриилович или Гаврилович?
14А он не просто возможен, но, больше того, вероятен, если иметь в виду отношение Сергея Есенина к обоим Шершеневичам (см. об этом далее).

Подписка на статьи

Чтобы не пропустить ни одной важной или интересной статьи, подпишитесь на рассылку. Это бесплатно.

Рекомендации по теме

Cтать постоян­ным читателем журнала!

Самое выгодное предложение

Воспользуйтесь самым выгодным предложением на подписку и станьте читателем уже сейчас

Мы в соцсетях
А еще:
Простите, что прерываем Ваше чтение

Это профессиональный сайт для юристов-практиков. Чтобы обеспечить качество материалов и защитить авторские права редакции, мы вынуждены размещать лучшие статьи в закрытом доступе.

Предлагаем Вам зарегистрироваться и продолжить чтение. Это займет всего полторы минуты.

У меня есть пароль
напомнить
Пароль отправлен на почту
Ввести
Введите эл. почту или логин
Неверный логин или пароль
Неверный пароль
Введите пароль
Я тут впервые
Вы продолжите читать статью через 1 минуту
×
Пожалуйста, зарегистрируйтесь на сайте и скачайте файл!

Вы сможете скачать любые документы и получите бесплатный доступ ко всем материалам на сайте.

У меня есть пароль
напомнить
Пароль отправлен на почту
Ввести
Введите эл. почту или логин
Неверный логин или пароль
Неверный пароль
Введите пароль
Я тут впервые
и скачать файл
×
Сайт использует файлы cookie. Они позволяют узнавать вас и получать информацию о вашем пользовательском опыте. Это нужно, чтобы улучшать сайт. Посещая страницы сайта и предоставляя свои данные, вы позволяете нам предоставлять их сторонним партнерам. Если согласны, продолжайте пользоваться сайтом. Если нет – установите специальные настройки в браузере или обратитесь в техподдержку.