Публицист. Просветитель. Политик

110

Публикации Габриэля Феликсовича этой направленности хотя и весьма невелики по объему, в то же время особенно многочисленны. Это обстоятельство вызывает определенные трудности в группировке работ рассматриваемого типа, поэтому я заранее прошу у читателей прощения, если та систематика, которую я собираюсь здесь предложить, с их точки зрения окажется не вполне логичной или последовательной. Итак, я бы выделил следующие группы его публицистическо-просветительских и политических трудов:

  1. Работы, направленные на популяризацию юриспруденции, включающие в себя:
  • ранний фельетон «Насмешка, как средство исправления» из «Казанского Телеграфа» за 1895 г.;
  • три казанские публичные лекции «О чувстве законности», прочитанную 10 марта 1897 г. (1897) и два ответа ее критикам (1898), «Герои Максима Горького перед лицом юриспруденции» 20 февраля 1904 г. (1904) и «Земский собор» 13 марта 1905 г., а также лекцию, прочитанную в октябре 1906 г. в Политехническом музее в Москве на тему «Ответственность министров» (отд. изд. — Симферополь, 1906);
  • брошюры просветительского назначения «Народные представители» (1904–1905–1906), «Программа конституционно-демократической партии в общедоступном изложении» (1905–1906), «Аграрный вопрос» (1906) и «Конституционная монархия» (1906);
  • персоналии Рудольфа фонИеринга (1892), А. Ф. Кони (1900), С. А. Муромцева (1910, 1911), Е. А. Нефедьева (1911).
  1. Материалы, отражающие существо и меру участия Г. Ф. Шершеневича в работе Первой Государственной Думы. Все их можно найти в двухтомном издании «Государственная Дума: стенографические отчеты за 1906 год» (СПб., 1906); подробный перечень этих материалов — см. в библиографическом указателе, приложенном к «Сборнику статей по гражданскому и торговому праву» 1915 г., посвященном памяти Профессора.

  2. Эссе и заметки по текущим общественно-политическим вопросам периода работы в Первой Государственной Думе, в т. ч. вопросам амнистии, законности, свободы собраний, равноправия женщин, правового положения приказчиков, аграрному, вопросам парламентской и внутрипартийной борьбы и т.п. Эти эссе и заметки печатались в газетах «Вечернее эхо», «Дума», «Новь», «Реформа», «Речь» и «Русские ведомости» 1906 — начала 1907 гг.; перечень — см. библиографический указатель в «Сборнике» (1915).

  3. Статьи и заметки, относящиеся к раннему — «казанскому» — периоду общественной деятельности Г. Ф. Шершеневича, печатавшиеся в «Казанском телеграфе» в 1896–1903 гг.; их перечень — см., опять-таки, неоднократно помянутый библиографический указатель.

О Шершеневиче-думце, Шершеневиче-политике и Шершеневиче — общественном (земском) деятеле уже писали1. За рамками внимания исследователей его творчества пока остается Шершеневич-просветитель и популяризатор юриспруденции. Своеобразными вершинами этого направления деятельности являются, конечно же, публичные лекции Г. Ф. Шершеневича «О чувстве законности» (1897) и «Герои Максима Горького перед лицом юриспруденции» (1904) — о них мы и скажем несколько слов.

Жанр публичной лекции отличается значительным своеобразием. Это не просто монолог лектора на определенную тему с ответами на вопросы слушателей — это монолог в аудитории, открытой для свободного доступа слушателей (публики). Взявшему на себя смелость прочесть публичную лекцию надо быть готовым к тому, что явиться туда может, строго говоря, кто угодно, как в смысле познаний, социального положения и склада ума, так и в смысле интересов, душевного состояния и воспитания. Это не однородная студенческая масса, многочисленные различия между представителями которой тоже, конечно, имеются, но перед объединяющей всех их общей задачей (приобретением знаний и навыков) они отходят на второй план, а то и вовсе (перед хотя бы минимально достойным содержанием речи и мастерстве лектора) меркнут, нивелируются и исчезают. Ничего этого нет и не может быть на публичной лекции, аудитория которой почти наверняка окажется весьма пестрой. На всех не угодишь. И попадает лектор в ситуацию, по выражению того же Шершеневича, «довольно щекотливую». Один за буржуазию — другой за пролетариат: как тут освещать социальные вопросы? Один считает себя крупнейшим специалистом в математике, другой — в физике, третий — в химии; науки эти, как известно, могут по-разному объяснять одни и те же процессы и явления — как тут угодить на всех? Или вот, скажем, на лекцию экономиста пришел юрист — как лектору не умереть от разрыва сердца при постоянных саркастических замечаниях и ухмылках? Разве только утешать себя мыслью, что через некоторое время может представиться шанс отомстить — явиться на лекцию этого самого юриста с таким же запасом желчи и сарказма! Один слушатель — чистый теоретик, другой — до мозга костей практик; стало быть, для первого любая лекция будет чрезмерно казуистичной, для второго — слишком абстрактной. Как быть?

Вот на одном ряду сидит ветхая старушка, благоговейно взирающая на лектора уже просто потому, что он — ЛЕКТОР, а на другом — группа молодых людей, особенно громко хохочущих и демонстративно лузгающих семечки даже в наиболее пламенных и душераздирающих местах речи в защиту человечества — на кого тут ориентироваться? Один пришел на публичную лекцию в искренней надежде получить ответ на волнующий его вопрос; другой — потому что кто-то посоветовал ему или обязал его туда сходить; третий — просто переждать под крышей внезапно хлынувший ливень; четвертый (который уже неоднократно слушал лектора, много прочитавший, обдумавший и, наконец, нашедший контраргументы) — в намерении превратить публичную лекцию в публичную дискуссию; пятый надеется «срезать» лектора, смутить его, а если выйдет — так и покуражиться над ним и т.д. Ну а про такие вещи, как исторические события, произведения литературы и искусства, музыкальное и танцевальное мастерство, религия, мораль, нравственность, справедливость, преступление и наказание, национальный вопрос, социальная политика, общество, личность, свобода, спорт, нетрадиционные способности и возможности человека, понятия о жизни и смерти и т.п. нечего и объяснять — у каждого свое понимание, свое видение, свои вкусы и предпочтения. Даже насчет того, может ли лектор пользоваться микрофоном или же обязан «брать» любую аудиторию «живым» голосом — и то до сих пор не существует единого мнения.

Таким образом, для аудитории публичная лекция — это такое мероприятие, которое позволяет слушателям не только получить некоторое количество знаний по известному вопросу, но и воспользоваться им для самовыражения: не только на лектора посмотреть, но и себя показать. Этим предопределяется и значение публичной лекции для лектора: она для него — этакая проверка «на вшивость», предполагающая и умение «держать» самую разношерстную аудиторию, и, в то же время, способность сохранить лицо профессиональное и человеческое — прочесть лекцию, не поступившись собственными взглядами и убеждениями, не искромсать их, не подстроить «на потребу» дня или под запросы публики, не уходить от вопросов по существу, но и не поддаться при этом на провокации. Любое публичное выступление — это всегда стресс для выступающего; публичная лекция — это стресс в квадрате и в кубе. Готовность выступить с публичной лекцией предполагает чрезвычайно высокий уровень не только профессионального мастерства, но и психологической самоподготовки. Ну а поручить кому-то прочесть публичную лекцию — значит продемонстрировать наивысшую степень доверия к такому порученцу.

И еще одно замечание. Всей той остроты ситуации, ощущений и переживаний, которая описана выше, можно было бы избегнуть, если бы была возможность читать публичные лекции на какие-нибудь очень узко-профессиональные темы. В таких случаях всегда можно сказать: я, дескать — специалист, вы — никто и ничто, объяснение для вас слишком сложно и долго, мы пропустим и обед, и ужин, и т.д. Но в том-то и проблема, что на такие темы публичные лекции нет никакого смысла объявлять — на них просто никто не придет. Публичная же лекция имеет смысл только тогда, когда она привлекает публику, и чем больше, тем лучше — а иначе какая же она «публичная»? Значит, темы публичных лекций должны быть не серыми и занудными, а яркими и злободневными, лучше всего конъюнктурными и даже провокационными. А это — дополнительная гарантия того, что рискнувший ее объявить лектор призовет на свою голову все мыслимые громы и молнии.

Тешу себя надеждой, что несмотря на все свое косноязычие, мне все же удалось хотя бы приблизительно передать, в каких условиях читаются публичные лекции. Самое время посмотреть с этой точки зрения на лекции Габриэля Феликсовича. Их тематика — чувство законности и герои М. Горького (да еще и «перед лицом юриспруденции») — не оставляет сомнений, что «молодой, горячий, изящный Шершеневич» не искал легких путей ни к науке, ни к популярности.

Что такое законность в понимании «абстрактного» русского человека — крестьянина или городского обывателя? Это даже не отвлеченное понятие, как может показаться на первый взгляд, увы! Если бы вся проблема сводилась к чрезмерной абстракции — проблемы бы особой и не было бы. Законность для русского человека — понятие вполне конкретное, причем, сугубо… отрицательное! Может быть, и не воплощение Вселенского Зла, но где-то близко. А какое еще может быть отношение к законности — то есть к соблюдению законов — у народа, сочинившего пословицы типа «закон — что дышло: куда повернул — туда и вышло», «не держись закона, как слепой забора», «там и закон, где судья знаком», «закон — что телега немазаная: не подмажешь — не поедешь», «закон — паутина: муха завязнет, шмель — проскочит», «не всякий прут по закону гнут», «хоть бы все законы пропали — только бы люди правдой жили», «дуракам закон не писан», «нужда закона не знает, а через шагает», «не знающий закона не знает и греха», «где закон — там и обида (вар. — преступление, беззаконие)», «законов — свод, да мы — в обход», «закон для всех, кроме меня», «где сила прет — там закон мрет» (вар. — «деньги прут — законы мрут»)?! А ведь Г. Ф. Шершеневич ставит вопрос еще интереснее — предлагает слушать не о самой законности, а о чувстве (ощущении, переживании, эмоции) законности как побуждения соблюдать законы безотносительно к последствиям их применения! Читал бы он на эту тему сторонникам психологической школы права Л. И. Петражицкого — так и какие могли бы быть проблемы? Но в том-то и дело, что читал он казанской публике, в 1897 г. ни о какой «психологической школе» и понятия не имевшей. Ну а предположение о том, что профессор Шершеневич — догматик и позитивист — решил вдруг почему-то подыграть публике и… опорочить начало законности, как-то даже и в голову не приходит — не может быть такого, никак не может быть! Шершеневич мог только защищать начало законности, но уж никак не ниспровергать.

Чувство законности (по Шершеневичу) это не просто «…согласное с законом поведение — это неудержимое, может быть, бессознательное стремление поступать согласно с законом, это потребность соблюдения закона». «Человек соблюдает законы, несмотря на то, что у него имеются побуждения, благородные или низкие, поступать несогласно с нормальным [законным] поведением. При этом он поступает согласно с законом не потому, что опасается невыгодных последствий, которыми угрожает ему закон за уклонение, а в силу усвоенной им привычки следовать законным предписаниям». О привычке соблюдения законов человек может говорить тогда, когда будучи вынужден к тому, чтобы поступить незаконно, он испытывает чувство душевного дискомфорта, угрызения совести, неприятные ощущения, если угодно — ломку, подобные тем, которые переживает тот, кого лишают возможности действовать в соответствии с привычкой. Так переживает человек, привыкший говорить правду в том случае, когда ситуация вынуждает его солгать; сходным образом страдают и курильщик, вынужденный отказаться от курения, и алкоголик, не имеющий денег на то, чтобы опохмелиться, и наркоман без «дозы».

Определив таким образом предмет своей лекции, профессор далее рассуждает о происхождении чувства законности, его развитии и факторах, благоприятствующих такому развитию. С его точки зрения чувство законности является приобретенным, а не врожденным, хотя в некоторых случаях может по-видимому, наследоваться; что же касается факторов, способствующих его приобретению и развитию, то на первое место среди них Габриэль Феликсович помещает влияние общественной среды, в которой человек родился, в которой он получает воспитание и образование, общается, работает, отдыхает, словом, живет. Тот, кто «…видит постоянное и последовательное применение законов, уважение к ним как со стороны имеющих власть, так и со стороны подчиненных им, сам проникается сознанием важности законного поведения и усваивает себе привычку как сам соблюдать установленный закон, так и от других требовать неуклонного соблюдения во всех случаях, на которые рассчитана та или иная норма». Наоборот, если приходится жить «…в такой среде, где одно лицо соблюдает законы, а другое смеется над ним, когда соблюдение ему невыгодно, где сегодня издается закон, чтобы завтра о нем уже забыли — там не может развиться привычка поступать постоянно в согласии с законом, а следовательно нет почвы для развития чувства законности». Далее профессор ставит такой фактор, как знакомство граждан с действующим правом («…трудно ожидать соблюдения законов,. когда человек не знаком с основными правилами, определяющими важнейшие его права и обязанности»). Надлежащая степень такого ознакомления обеспечивается распространением в обществе элементарных юридических знаний, немногочисленностью законов, непосредственным их применением, а также широким и доступным изданием их текстов (при необходимости — с разъяснениями и дополнительными материалами).

Но почему вообще чувство законности является некой самоцелью? Почему вообще необходимо соблюдать законы? И всегда ли это необходимо делать — неужели даже тогда, когда внутренний голос (совесть) говорит о несправедливости закона? Г. Ф. Шершеневич признает существование нецелесообразных и отсталых законов, а также тех, применение которых способно привести в том или ином конкретном случае к несправедливости. Но все эти обстоятельства «…еще не доказывают бесполезности законного порядка вообще, потому что только он обеспечивает членам общества неприкосновенность их личности и имущества, разграничивает взаимные интересы и открывает возможность их осуществления. Нужно всегда помнить, что законы могут быть плохи, но без законного порядка будет еще хуже». Даже над чувством несправедливости (безнравственности) чувство законности должно превалировать, ибо закон имеет оправдание в своей целесообразности для большей части случаев известного рода. То, что в какой-то единичной ситуации из этого большого их числа закон себя не оправдал — не основание отказать в его применении.

Закон — это Солнце, которое светит в равной мере всем — и праведникам, и грешникам; оттого что солнечный свет позволяет жить на Земле не только законопослушным людям, но и преступникам, никто не выдвигает идей пользования солнечным светом, ограниченного лишь в той мере, в какой оно служит Добру. То, что благодаря солнечному свету, на Земле распространяется не только добро, но и зло, следует считать несправедливостью судьбы, точнее — мироустройства. Та же ситуация с законом: он «…должен быть соблюдаем безусловно, хотя бы в отдельных случаях его применения он и приводил к нарушению справедливости». Отличие закона от Солнца только в том, что если последнее невозможно ни погасить, ни изменить, то с несправедливым законом вполне можно и нужно что-то сделать. «Чувство законности позволяет и даже поощряет критическое отношение к законам, взвешивание их относительного достоинства и недостатков.…Я нахожу закон несправедливым — я готов и обязан все сделать, чтобы способствовать его изменению, но я и не подумаю отступить от него потому только, что мне кажется несправедливым его действие при данных конкретных обстоятельствах».

Далее лектором рассказывается еще масса интересных вещей, в т. ч. объясняется опасность всякого, даже самого незначительного отступления от закона, критикуется современная лектору тенденция судов подменять начало законности началом «правды и милости» — тенденция, так знакомая и нам по практике нынешнего дня — и др. Заинтересовавшийся читатель, несомненно, все изучит сам. Но каков же итог? «Я взял на себя, — обращается профессор к аудитории, — неблагодарную задачу отстаивать перед Вами юридическую точку зрения, которая с психологической стороны выражается в чувстве законности. Я не предаюсь иллюзии и не воображаю, что мне удалось поколебать в Вас те симпатии и антипатии, которые не согласуются с чувством законности и которые, конечно, имеют свое историческое оправдание. Но, если мне удалось заставить Вас, хотя ненадолго, отнестись критически к Вашим социальным инстинктам, я буду считать свою задачу достигнутою, а свой труд вознагражденным».

Год спустя («Казан. телеграф». 1898. № 1585, стр. 3) Г. Ф. Шершеневич вынужден был еще раз возвратиться к своей лекции, признав, что она «…навлекла на меня град нападок и глумлений не только со стороны общей прессы, но даже некоторых юридических органов. Поколебать мою уверенность в правоте высказанного взгляда и смутить эта поверхностная критика, конечно, не могла, но она меня удивила. Отстаивая законность, я думал, что ломлюсь в открытую дверь, и вдруг встречаю дружный протест, который еще более укрепил меня в мысли о слабом развитии у нас чувства законности». Думаю, что «град нападок и глумлений» — это нормальное последствие публичной лекции, свидетельствующее о том, что тема ее избрана правильно, а прочитана она на высшем уровне.

С «Героями Максима Горького» (Казань, 1904) ситуация — в чем-то прямо противоположная, но принципиально сходная. Ведь кто такой Алексей Максимович Горький в 1904 г.? Как минимум — писатель общероссийской известности, как максимум — русский просветитель, вышедший «из народа», знающий о его бедах и нуждах отнюдь не понаслышке, а стало быть — для народа «свой человек», достойный всяческого доверия и уважения. В литературном мире он тоже пользуется известностью и уважением, в т. ч. у Л. Н. Толстого и А. П. Чехова. К 1904 г. это уже не безвестный автор провинциального «Волжского Листка» — им уже написаны «Макар Чудра», «Старуха Изергиль», «Челкаш», «Коновалов», «Фома Гордеев», «Мещане», «На дне», ряд других рассказов и пьес; уже начато выпуском первое издание его собрания сочинений. Собственно, и сам Шершеневич признает Горького «талантом-самородком», который «…и без отделки блестит так, как иные камни после долгой шлифовки никогда не будут блестеть».

Герои произведений Горького — это «…босяк, галах, пьяница и тронутый человек» («Коновалов»). При всей неприглядности их отношения к жизни, рода деятельности, а нередко и внешности — несмотря ни на что, на всю грязь и гадость, вызывают в русском читателе понимание и сочувствие, становятся народными героями. Быть может, не им принадлежит будущее, но именно они — эти герои — своей жизнью, судьбой, надеждами, чаяниями, а иногда даже нытьем и жалобами — настоящее невольно подтачивают, а будущее, стало быть, невольно приближают. Если к некоторым из этих героев (к тому же Коновалову, Актеру или, скажем, Клещу) привести еще и революционера (а это произойдет уже через два года — в романе «Мать») — легко догадаться, что произойдет после. Конечно «…не Максим Горький открыл это дно.…Но никто не ткнул с такою силою в это больное место, никто не растравил так безжалостно эту рану, не заставил встрепенуться от боли, как Максим Горький. Диагноз поставлен прямо и решительно: болезнь не местного характера, она грозит всему организму».

Что же Шершеневич? Неужто он подстраивается под модное, социальное так сказать литературное направление и ищет юридического оправдания этим героям? — ведь только так (на первый взгляд) можно объяснить его решимость взять эту тему для публичной лекции — иначе слушатели его побьют? Ничуть не бывало! — с первых же строк становится ясно, что «подпевать» аудитории и, тем более, составлять себе репутацию защитника «народных героев» профессор не намерен. Слабость, или лучше сказать, отсутствие воли (обусловленное твердым убеждением о невозможности ее иметь), «…ненависть ко всем установленным правилам морали и приличия и готовность нарушать их при всякой возможности» и «…отсутствие сознания нравственной связи с какою бы то ни было общественною средою» — вот три социальные (точнее — антисоциальные) черты, присущие всем горьковским босякам и (по Шершеневичу) устойчиво их характеризующие. «Эти черты, каждая в отдельности, а тем более в совокупности, не могут не представлять некоторой опасности для общественного порядка» — вот что тронуло профессора-юриста. Да и насчет «некоторой» опасности он поскромничал — опасность-то вполне определенная и ох какая существенная — это не более, не менее, как «…прямое отрицание всего правового порядка»! «Собственность, честь, здоровье, даже жизнь граждан, охраняемые законами, в глазах босяка заслуживают уважения только в том случае, если за ними стоит сила. Стоит босяку почувствовать себя сильнее в том или другом случае и уже нет никаких препятствий к нарушению этого порядка».

Что может противопоставить таким «героям» право? — вот тот главный вопрос, который Габриэль Феликсович делает предметом своей лекции. Способно ли оно им посочувствовать и помочь, или, быть может, заставить переменить образ жизни? Познакомив слушателей с основными положениями о праве как средстве психологического воздействия, средстве, обращенном к воле человека и заключающемся в том, чтобы обставить его антисоциальное поведение невыгодными последствиями личного или имущественного характера (санкциями), профессор задается вопросом: угроза каких же именно последствий могла бы воздействовать на босяков? Право гражданское тут явно бессильно: оно страшно тем, у кого есть имущество, кому есть что терять, а босякам терять нечего — даже пресловутых пролетарских цепей у них нет. «…Ни кола, ни двора, ни простой конуры, в которой он чувствовал бы себя дома». Угроза уголовной репрессии тоже неэффективна, ибо босяк по слабости своей воли просто не способен принять сколько-нибудь взвешенного решения — он «…действует под влиянием не сильнейшего, а последнего по времени мотива», соображать же «…соотношение мотивов, взвешивать их сравнительную тяжесть» босяк просто неспособен. Повседневная жизнь его настолько переполнена страданиями и лишениями, что угроза претерпеть новые просто не будет им замечена. Ну а лишение свободы и вовсе не станет для него наказанием — в колонии он «…встретит… все то же общество, что и на свободе, и наверное лучшую обстановку, чем на свободе». Не страшен ему и выход из тюрьмы: вышел — «…и свободно направил свои шаги в любую сторону. Чье неодобрение страшно ему? Какая среда выразит ему порицание?». Не надо ни к кому и ни к чему адаптироваться, социализироваться, вживаться.

Выходит, право в данном случае вовсе бессильно? Может быть, государству следует просто махнуть на босяков рукой — поступить с ними так же, как они поступили с государством и обществом? Нет — не соглашается Габриэль Феликсович — так делать нельзя, ибо это означает проявить слабость, а «…государство должно чувствовать себя сильнее каждого гражданина в отдельности, оно должно быть способно воздействовать на поведение [всех] подчиненных ему» лиц. Не обращать внимания — где же тут «подчинение»? Да и нерационально было бы оставить «за бортом» целую социальную прослойку — силу немалую, которую можно и нужно использовать во благо общества. Хотя бы потому, что если этого не сделать, то непременно найдется кто-нибудь, кто воспользуется этой силой совсем в других целях. Как же этого добиться и может ли здесь оказать какую-нибудь помощь право? Да, может — отвечает Г. Ф. Шершеневич — при условии, что это будет право несколько иного типа, чем классическое гражданское и уголовное. Какое же? Это должно быть право всех граждан на «приобщение к благам культуры», социальное право. В его основании лежит, конечно, не альтруизм и не филантропия, а обыкновенный здравый смысл: «…государство должно заботиться, чтобы все граждане были приобщены к благам культурной жизни — ну, хотя бы для того, чтобы быть в состоянии угрожать им отнятием этих благ и тем держать всех в повиновении». Ближайшей и наиболее перспективной, благодарной с точки зрения своих результатов задачей должно быть создание системы законодательных мер, направленных на «образование и воспитание молодого поколения». Перевоспитывать взрослых босяков конечно поздно — но можно и нужно сделать все, чтобы эта социальная прослойка для начала хотя бы перестала пополняться. Юриспруденция же «…обязана внушить обществу всю настоятельность решения задачи и раскрыть, в чем состоит задача…, рассеять иллюзии на возможность разрешения задачи посредством тех многообразных частичных поправок, которые являются лишь удовлетворением сердечных порывов, но которые ни на шаг не приближают к решению».

Вот такая постановка вопроса, вот такое его решение. То и другое — весьма актуальны для сегодняшнего дня. Да, быть может босяков в горьковском смысле сегодня не особенно много и сколько-нибудь значимой социальной силы они не представляют — но ведь сказанное применимо не только к босякам — к любым лицам, «выключенным», изгнанным из общественной жизни, добровольно удалившимся от нее! Это покажется невероятным, но сегодня из этой самой общественной жизни исключено… большинство российского населения. Даже жизнь относительно благополучных и состоятельных людей ограничивается местом их работы и более-менее заметным коттеджем за высоким забором. С охраной из сотрудников местной полиции, которые не прочь денежно и приятно подработать. А то, что снаружи этого забора — произвол властей, разгул преступности, безысходная нищета, беспробудное пьянство, разбитые дороги и просто непролазная грязь — это их уже не беспокоит. А с чего бы? Это же все за их забором! «Я не стесняюсь… Зачем бы мне это? Ради каких законов, я спрашиваю? Нет законов иных, разве во мне». Чье же это высказывание? Горьковского Промтова из рассказа «Проходимец». Босяцкая психология пустила корни во всех слоях российского общества и (самое страшное!) — государства, у руля которого уже давненько не было того Сеньки, по которому пришлась бы шапка Мономаха. Ну или хотя бы Большая Императорская корона.

Читатель, который не удовлетворится моим пересказом лекций Габриэля Феликсовича и решит сам ознакомиться с их текстом, поступит совершенно правильно. Потому что только так он сможет составить полное представление о Шершеневиче-просветителе. Не только его курсы, учебники и пособия, но и лекции обладают неоднократно описанной уже особенностью — простым и живым языком, рассчитанным в первую очередь на чувство слушателей и читателей, а не на разум. Любое выступление профессора блещет всем спектром до предела накаленных человеческих страстей. Даже сейчас при чтении его лекций, думских речей и обличительных памфлетов в адрес псевдоблаготворителей или квазиученых, кажется, что слышишь его мощный, все заполняющий собою, голос, диапазон которого сравним только с диапазоном рояля: как последний охватывает максимум звуков, так и первый — всю гамму эмоциональных оттенков. Горечь сменяется надеждой, мольба перерастает в требование, отчаянье становится фундаментом для веры, любовь соседствует с ненавистью — получается что-то удивительное, феерическое, нечто, что никак не может оставить слушателя (читателя) равнодушным; порою даже кажется, что эмоции перехлестывают через край. К сожаленью, в наше циничное время высокая эмоциональная насыщенность речи нередко обращается своей противоположностью: сперва оратора начинают упрекать в нарушении правил «хорошего тона», затем подозревать в неискренности и, наконец, сначала стесняться, а потом и побаиваться. Результат — оратор остается в одиночестве. Да, с глазу на глаз каждый признается ему в сочувствии, симпатиях и любви, но публично… могут даже не поздороваться. Вроде как и вовсе не заметили.

Разумеется, есть в творчестве Г. Ф. Шершеневича и публикации, относящиеся к категории «из ряда вон», т.е. посвященные совершенно нетипичной для профессора тематике. Таковы, например, доклад «Об изменениях, произведенных новым изданием (1887 г.) 1 ч. X т. и 2 ч. XI т. Свода Законов» (Казань, 1889) — сообщение, носящее информационно-справочный характер, не имеющее ни университетского образовательного, ни научного значения или его «официальная рецензия» на магистерскую диссертацию Е. В. Васьковского «Организация адвокатуры» (1897) — на тему, которой Габриэль Феликсович ни до, ни после больше не занимался, неоднократное участие в прениях по докладам из области уголовного права и др. Кроме того, имеется ряд работ профессора, с которыми мне ознакомиться не удалось, а заголовки их таковы, что не позволяют достоверно судить об их содержании, вроде, например, фельетона «Женихов нет», напечатанного в «Волжском вестнике» за 29 августа 1891 г., или заметки «Издательская фальсификация» из «Казанского телеграфа» (1896, 26 января). Понятно, что работы этих двух категорий оставлены мной без обозрения; уверен, что ни целостности читательского представления о герое этой книги, ни его научно-педагогической репутации этот пропуск не повредит.

<< Предыдущая глава Следующая глава >>

1См. указ. выше диссертацию Р. Р. Шигабутдинова, а также названные в ней литературные источники, особенно — работы Р. А. Циунчука, в т. ч. «Г. Ф. Шершеневич — ученый и политик» (Социально — экономические проблемы становления и развития рыночной экономики. Казань, 2001. С. 5-7); «Габриэль Шершеневич: ученый, педагог, политик» (Мировое политическое и культурное пространство: история и современность: мат. конф. Казань, 2007. С. 69-75); «Три поколения семьи Шершеневичей в России: генерал, профессор, поэт» (Польская интеллигенция в Сибири XIX-XX вв.: сб. матер. Красноярск, 2007. С. 52-60) и др.



Подписка на статьи

Чтобы не пропустить ни одной важной или интересной статьи, подпишитесь на рассылку. Это бесплатно.

Академия юриста компании


Самое выгодное предложение

Смотрите полезные юридические видеолекции

Смотреть видеолекции

Cтать постоян­ным читателем журнала!

Самое выгодное предложение

Воспользуйтесь самым выгодным предложением на подписку и станьте читателем уже сейчас

Живое общение с редакцией


Рассылка




© Актион кадры и право, Медиагруппа Актион, 2007–2016

Журнал «Арбитражная практика для юристов» –
о том, как выиграть спор в арбитражном суде

Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции журнала «Арбитражная практика для юристов».


  • Мы в соцсетях

Входите! Открыто!
Все материалы сайта доступны зарегистрированным пользователям. Регистрация займет 1 минуту.

У меня есть пароль
напомнить
Пароль отправлен на почту
Ввести
Я тут впервые
И получить доступ на сайт
Займет минуту!
Введите эл. почту или логин
Неверный логин или пароль
Неверный пароль
Введите пароль