Воспоминания современников

91

Я перечитал написанное. Как-то так получилось, что в полном противоречии с задачей, поставленной во введении себе самому, я почти не коснулся Шершеневича как человека, как личности. Даже не будучи прямо названной, но вполне ясно читающаяся причина расторжения его первого брака, да несколько глухих намеков из воспоминаний сына — вот, по сути, все то, что было сказано о Габриэле Феликсовиче как таковом. Некоторое представление о внешности и отчасти характере нашего героя, читатели смогут составить по нескольким широко известным его портретам; кто-то, быть может, составит его гороскоп, а кто-то, возможно, даже пообщается с духом покойного на спиритическом сеансе. Я не физиономист, не астролог и не медиум, а потому могу предложить вниманию читателей только небольшие отрывки из воспоминаний современников — отрывки, наилучшим образом характеризующие Г. Ф. Шершеневича как человека. Взяты эти отрывки из некрологов и посмертных публикаций. Все они перечислены в конце настоящей книги, а здесь — для экономии места и для того, чтобы не отвлекать читателя на сноски — цитируются по фамилиям авторов. Предоставлю им краткое слово.

«…Я представлял его себе грузным, тучным, лысым, с очками на лбу, углубленным в книги, неподвижным гелертером немецкого покроя. А увидел я необыкновенно изящного молодого человека, невысокого, стройного, худого, изысканно одетого, с лесом светло-русых волос на голове, с голубыми бархатными глазами, с тонкими, почти детски нежными чертами лица и с особенно резко выделявшимися из-под усов на фоне чисто выбритого подбородка красиво очерченными губами, складывавшимися в очаровательную, юношескую улыбку. Было в его фигуре нечто, что в детские годы делало его, вероятно, похожим на амура, в юношеские на Ганимеда, что и в зрелые годы придавало ему какой-то отпечаток особой женственности.…Этот жизнерадостный, казалось бы, только для жизни и звуков сладких рожденный, человек, этот загорающийся молодым румянцем агитатор, который так возбужденно и взволнованно говорит о тактической задаче, как о самом душевном своем деле, и требует, так настойчиво требует большей решительности в действиях, большей широты в наделении неимущих классов большей смелостью в приближении программы к социалистическому идеалу… Очень скоро молодой, горячий, изящный Шершеневич отстранил из моих представлений того первого, обрюзглого, заплывшего, погруженного в книги, — Шершеневича, никогда реально не существовавшего» (М. М. Винавер).

«…Он, опять, явился к нам на “предварительное совещание” по выборгскому процессу, некоторого рода репетицию процесса, и опять юношески возбужденно говорил о тактике, опять краснел, волновался и приветливо улыбался, а в дни процесса, беспечный, точно мотылек, вспархивал во время перерывов, от скуки сидения, и с особым удовольствием погружался в оживленную толпу, наполнявшую коридоры, острил с знакомыми, с товарищами — подсудимыми, точно вновь запахло… весною… Весело и просто, с тою же неподражаемою, женственною улыбкою, выслушал приговор — с тою же улыбкой, не сомневаюсь в том, сел в тюрьму, а в тюрьме стал немедленно, по-видимому, писать “Общее учение о праве и государстве”…» (М. М. Винавер).

«…Выдающийся по уму и сердцу и отзывчивый на все доброе человек» (А. В. Васильев).

«Кто знал доброе сердце и гуманность покойного, знал, что когда Шершеневич говорил об амнистии, он говорил под влиянием своего доброго сердца и говорил, как гражданин, которому дороги мир и успокоение родной страны» (А. В. Васильев).

«Мы будем следовать его общественным заветам, если будем служить тем идеалам права, добра и любви, которым служил покойный, и не позволим в пылу партийной борьбы бросать грязью в людей, подобных Шершеневичу» (А. В. Васильев).

«…Деятель редкой — особенно в наше малодушное время — стойкости убеждений» (Б. И. Сыромятников).

«Помимо трудолюбия, методического и неутомимого, неутомимого до крайних пределов, до последних часов жизни, невзирая на болезнь и страдания, нельзя не видеть еще огромной отзывчивости, психологической прямо потребности откликнуться, реагировать на представшие, назревшие вопросы современности — вопросы науки, вопросы практики» (М. Я. Пергамент).

«…Это был человек, в полном смысле слова, «aus einem Guss» [«высеченный из единого куска» — нем.], с ясным и цельным миросозерцанием, твердой волей, большим темпераментом. Мыслить для него значило действовать; действовать, творить и бороться. Это была, действительно, в высшей степени активная жизненная натура» (Б. И. Сыромятников).

«“Очень люблю жизнь в мысли”, — писал он мне однажды по поводу диссертации молодого доцента, представленной на соискание ученой степени. Выражение “жизнь в мысли” отлично характеризует произведения самого Шершеневича» (Е. В. Васьковский).

«Г. Ф. заявил себя не только как компетентный и неутомимый деятель, но и как редкий товарищ и сотрудник, работать с которым было истинным удовольствием. Джентльмен по натуре, человек принципа во всем, Г. Ф. всегда в первую очередь ставил интересы дела, с редким тактом отстраняя все личное, что только мешает общественной работе, излишне ее осложняя» (Б. И. Сыромятников).

«Щит и меч борца шли к нему, просто ввиду потребностей его натуры, живой, впечатлительной, отзывчивой на действительные призывы к добру, к социальной справедливости. Он и в науке, при всей разносторонности и плодовитости, не был начиненным книгами, глухим к жизни педантом — он и там был необычайно впечатлителен на внешние явления, на чужую мысль, на всякое новое жизненное движение. По легкости и некоторой игривости ума он все это легко, игриво и не слишком глубоко воспринимал и отражал» (М. М. Винавер).

«…Не оставаться безучастным, когда кругом кипит борьба за самые высокие, первичные культурные ценности» (М. М. Винавер).

«Шершеневич, как справедливо заметил Винавер, был по природе своей “боец”. “Я люблю драться”, — подписал он мне полемическую брошюру: “…драка возбуждает мою энергию, укрепляет дух, добавляет прелести к жизни”» (Е. В. Васьковский).

«Мы никогда не говорили о цивилистике. Один только раз, помнится, мы коснулись нашей сферы: он изливал скорбь по поводу того, что нам не дают в первую Думу проекта гражданского уложения.

— Муромцев, Петражицкий, да и мы с вами вдвоем — быстро бы мы тут уложение соорудили. Нужен же случай, чтобы среди политиков, шедших сюда с совсем другими лозунгами, оказалось столько цивилистов! И когда их соберешь опять так всех вкупе…

Эта элегическая нота на цивильную тему вырвалась случайно; вообще же нам было не до уложения, — про цивилистику мы вообще основательно забыли, и основательнее всех забыл Шершеневич, тот самый, который ранее по справедливости мог сказать о себе: nulia dies sine linea [«ни дня без строчки» — лат.] в области цивилистики» (М. М. Винавер).

«Тактик» он был не настоящий: слишком для этого много в нем было возбудимости и непосредственности, слишком мало для тактика «научной» уравновешенности. Помню первый день Думы, когда возвращающиеся из Зимнего Дворца депутаты встречались ликующею столичною толпою и когда среди радостных возгласов толпы пронеслось и раскатилось по всему городу слово: «амнистия». Волнение охватывало всех; самые спокойные люди в нашей среде еле сдерживали порыв, Шершеневич, бледный, весь дрожа, бегал из угла в угол по кулуарам Думы и все просил, со слезами на глазах просил:

— Ради Бога, требуйте немедленно амнистию. Как можно не отвечать на этот крик души народной? Не ждите, не готовьте сложных ответных адресов, — требуйте амнистии, и она дастся.

Больших трудов стоило успокоить общее волнение и в особенности волнение нашего бурного цивилиста. Зато не прошло получаса, как он с такою же бурною радостью, с просиявшими глазами, потрясал руку тому, кто нашел выход из положения, — выход, спасающий и Думу, и самый вопрос об амнистии:

— Гениально, гениально! Как вам везет сегодня на выдумки! Вы нас спасли…» (М. М. Винавер).

«Несмотря на горячность, с которою речь была сказана, несмотря на легкость ее формы и благородство основного мотива, она не вызвала тогда одобрения в среде партии, от имени которой произносилась (стенографический отчет не отмечает аплодисментов ни в середине, ни даже в конце речи). Не вызвала потому, что была слишком откровенна, слишком темпераментна» (М. М. Винавер).

«Вся… тонкая сеть стратегических соображений была совершенно чужда Шершеневичу. Воспламенившись какою-нибудь мыслью, он разом до конца проектировал ее наружу, не озираясь кругом, не чувствуя никаких дипломатических препятствий. А когда затем дружески его корили, он краснел, улыбался своею очаровательною улыбкой и окончательно этим обезоруживал своих строгих судей» (М. М. Винавер).

«Столь же ярким, как и его ум, был характер Шершеневича. Фактически живой, общительный, дружеский, чувствительный, относящийся с энтузиазмом к любому делу, предприятию, в котором он участвовал, выводящий его в первый ряд, в качестве инициатора, лидера, застрельщика. На юридическом факультете Казанского университета, где он начал свою научную деятельность, он имел большое влияние и, можно сказать, играл первую скрипку, хотя и был одним из младших, едва ли не самым молодым его преподавателем. В те годы, когда он занимал пост председателя казанского юридического общества, деятельность этого общества сразу оживилась: он готовил доклады и писал рефераты, которые представлял на обсуждение общества и призывал к тому же других членов. Темы, затрагиваемые им, интересовали не только специалистов, но и более широкие круги общества» (Е. В. Васьковский).

«Замкнуться в “тиши кабинета” Г. Ф., не мог: все, что волновало жизнь,. волновало столь же сильно и его самого, и он сознательно принимал вызов событий, мужественно боролся и никогда не бросал своего “щита”. Оставаясь видным ученым, блестящим профессором, он в то же время заявлял себя как крупный общественный деятель и славный гражданин своей родины. И всегда, и везде, на всех путях своей многосторонней жизни, и в своих ученых трудах, и как общественный работник и член академической коллегии, и как первоизбранный народный представитель, Г. Ф. всегда являлся одним и тем же воодушевленным борцом за право. “Теория” и “практика” в его глазах были неотделимы, а потому и “бремя” жертв, принесенных им в борьбе за политическую и академическую свободу, было для него “легко”, как всякое дело совести и искреннего убеждения. Поэтому, не зная душевного разлада, Г. Ф. до последнего мгновения не утратил той бодрости и благородства духа, которых не могли сломить в нем ни тюрьма, ни вынужденный разрыв с университетом. В Г. Ф. Шершеневиче таился как будто бы неистощимый запас энергии и веры в жизнь, которая воодушевляла его и заражала других. И это бодрящее настроение целиком проникало личность почившего, определяя вместе с тем его отношение к науке и жизни, которых он никогда не разделял. В последнем смысле можно было бы сказать, что Г. Ф. не только вносил в науку жизнь, но и шел с наукой в жизнь. Вот почему в нем так гармонически сочетались ученый и профессор с гражданином и общественным деятелем, и он с таким увлечением отдавался широкой пропаганде правовых идей» (Б. И. Сыромятников).

«Тем не менее Шершеневич считал центром всей своей деятельности науку: “Прекрасно отдаю себе отчет в том, что, несмотря на всю мобильность моей натуры, наибольшее удовлетворение доставляет мне научная работа. Может ли что-нибудь сравниться с удовольствием, которое доставляет хорошо написанная страница, или что может быть приятнее, чем видеть, как в процессе корректуры постепенно создается новое произведение?.”» (Е. В. Васьковский).

«…Именно этот дар — объединение разрозненного, конкретизация абстрактной мысли, умение среди спутанных контроверз находить простую, ясную, среднюю линию — и составлял всегда faculte maltresse [«преобладающее свойство» — фр.] Шершеневича» (М. М. Винавер).

«Богатый личной инициативой, замечательный организатор, Г. Ф. Шершеневич вместе с тем был и блестящим лектором-популяризатором в народной аудитории. Едва только он выступил на кафедре народного университета перед многочисленной демократической аудиторией, как с первых же дней сделался одним из самых популярных и чтимых лекторов среди рабочей аудитории Общества. Его курсы (общей теории права, социологии, истории политических учений), несмотря на их теоретический, объективно-научный характер, вызывали энтузиазм его слушателей, и аудитория провожала своего любимца восторженными овациями. При этом сам лектор был увлечен не менее аудитории, которой невольно передавалось высокое настроение талантливого профессора» (Б. И. Сыромятников).

«Он был любим своими слушателями, как профессор был весьма уважаем и за глубокие знания, и за характер, мужество, убеждения. Российская молодежь, впрочем, в наибольшей своей части была далеко от его убеждений, преобразовательных, но отнюдь не революционных. Шершеневич никогда не был социалистом. Однако заметим здесь сразу: его стезей было служение будущему рабочего класса» (С. Познер).

«Любя более всего науку, Шершеневич не только работал без передышки сам, но и интересовался научной работы других, благожелательно поддерживал молодых ученых, подававших надежды, и даже сам находил способных молодых людей и протежировал им, открывая путь к научной карьере. Его деятельной дружеской поддержке обязан ряд будущих профессоров… своими первыми успехами на научном поприще.… Хорошо характеризует Шершеневича и его отношение ко мне. После окончания университета в Одессе я пошел в коллегию адвокатов, в то же время занимаясь работой литературной и научной. Однажды, совершенно неожиданно, я получил от Шершеневича, которого лично не знал и не видел, письмо следующего содержания: “Давно слежу за Вашей научной деятельностью и удивляюсь, как вы находите время для совмещения практики и теории. Наверное, можно только радоваться, видя, каких теоретиков имеет в своем кругу практика. Но, с Вашего разрешения, лично мне ближе интересы университетской науки, а место для сил, подобных Вашим, в Университете, почему я и решил обратиться к Вам со следующим предложением: не согласились ли бы Вы поменять профессию, бесспорно, очень достойную, на не менее достойную профессию ученого”. Он предложил мне даже по-селиться (!) у него». (Е. В. Васьковский).

А вот какой случай произошел в Таганской тюрьме, во время отбытия Шершеневичем трехмесячного заключения за подписание Выборгского воззвания. «К концу прогулки мы, болтая, остановились у калитки, близ скамейки, на которой обыкновенно сидел сопровождавший нас конвойный солдат.…Вдруг застучала калитка… и перед нами предстал тюремный инспектор, окруженный целым штатом тюремного начальства и какой-то молодой человек с фотографическим аппаратом в руке. В ту же минуту… наш солдат гаркнул во всю глотку “смирно!” и вытянулся в струнку. Стало всем как-то неловко; тюремный инспектор, приложив руку к козырьку, спросил, нет ли заявлений, молодой человек снял шляпу, мы ответили поклоном и сказали, что заявлений нет. Гости удалились. Мы долго смеялись по этому поводу, только Г. Ф. Шершеневич спорил, что кричали не на нас “смирно”, и я должен был спросить самого конвоира, на кого он кричал, и когда он объяснил, что это арестантам кричат “смирно” при входе начальства, Шершеневич в этом убедился…» (А. Р. Ледницкий).

Бедный и наивный Габриэль Феликсович!

Из качеств, характеризовавших натуру Г. Ф. Шершеневича с отрицательной стороны, одним из современников (Илья Вольгович Грин) упоминалось… необычайное корыстолюбие профессора. «…Если нельзя отметить в трудах проф. Шершеневича особого внимания к их содержанию, то зато в отношении учебника по гражданскому праву сразу бросается в глаза другая цель, преследуемая изданием этого труда, — цель чисто меркантильного свойства. Это более чем очевидно. В содержании [различных изданий] разницы нет никакой. Но чем же объяснить несоответствие в страницах при таком сходстве в содержании? Объясняется это обстоятельство довольно простой, чисто типографской уловкой. Делается это, конечно, с единственной целью ввести в заблуждение студента, собирающегося сдавать экзамен. Зная о существовании двух учебников одного и того же автора, но содержащих неодинаковое количество страниц, всякий, естественно, придет к заключению, что в самом содержании учебников сделано изменение. И первая мысль — приобрести новое издание». И далее: «…для издателя приобретение права издания и распространения является сделкой чисто коммерческой, каковой она не может быть для ученого, живущего больше духовными интересами и обязанного потому следить за тем, чтобы из его трудов не делали предприятий, преследующих лишь цели наживы, в ущерб другой, более возвышенной».

Оставим и это замечание — как договаривались — без комментариев.

<< Предыдущая глава Следующая глава >>



Подписка на статьи

Чтобы не пропустить ни одной важной или интересной статьи, подпишитесь на рассылку. Это бесплатно.

Академия юриста компании


Самое выгодное предложение

Смотрите полезные юридические видеолекции

Смотреть видеолекции

Cтать постоян­ным читателем журнала!

Самое выгодное предложение

Воспользуйтесь самым выгодным предложением на подписку и станьте читателем уже сейчас

Живое общение с редакцией


Опрос

Сколько судов у вас в год?

  • Ни одного 5.61%
  • До 10 21.5%
  • 10-50 39.25%
  • Больше 50 33.64%
Другие опросы

Рассылка



Вас заинтересует

© Актион кадры и право, Медиагруппа Актион, 2007–2016

Журнал «Арбитражная практика для юристов» –
о том, как выиграть спор в арбитражном суде

Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции журнала «Арбитражная практика для юристов».


  • Мы в соцсетях

Входите! Открыто!
Все материалы сайта доступны зарегистрированным пользователям. Регистрация займет 1 минуту.

У меня есть пароль
напомнить
Пароль отправлен на почту
Ввести
Я тут впервые
И получить доступ на сайт
Займет минуту!
Введите эл. почту или логин
Неверный логин или пароль
Неверный пароль
Введите пароль