Сын

220

Итак, сын. Судя по отпущенным на его счет эпитетам — более чем достойный преемник своего отца. Впрочем, сформулированы все эти многочисленные эпитеты в мемуарах и исследованиях, посвященных совсем другому человеку — Сергею Есенину.

«Вадим Шершеневич, словно сошедший с римской монеты времен Августа» (А. Мариенгоф); «…лицом и фигурой напоминал боксера, даже уши были слегка приплюснуты… он действительно хорошо боксировал», «…с луженой глоткой», «… человек смелый, волевой, опытный в литературных боях», «…искрометный оратор,. укладывающий своим красноречием любого оппонента на лопатки», «…владевший иностранными языками», «…имевший доступ к иностранной печати», «…орловский рысак» (М. Ройзман).

«…Был на два года старше Сергея Есенина. Родился…в богатой интеллигентной семье.…Поэт, теоретик имажинизма получил блестящее образование (окончил два факультета), владел английским, французским, немецким, итальянским и другими языками.…Приятный собеседник, великолепный оратор, полемист, мастер каламбуров.…Однако его поэтический дар был никудышным», «…мечется в поисках литературной ниши, где мог бы стать первым», «…тягаться талантами с Брюсовым, Белым, Блоком, Сологубом, Северяниным, Маяковским и Есениным… не мог», «… работать вне всяких группировок и течений тоже не хотел», «…стремился быть всегда на виду, участвовать в ломке старых литературных устоев, блистать своим красноречием перед публикой», «…превосходно владея европейскими языками,. постоянно находился в курсе литературного движения других стран», «…со своим красноречием нужен был имажинистам для полемических баталий с другими поэтическими группами и, прежде всего, с футуристами», «…опытный журналист, великолепный оратор, образованнейший человек, много лет вращающийся в литературных кругах», «…оказался… в некоторой степени русофобом», «…златоуст», «…краснобай», «…образованнейший Вадим Шершеневич… продолжал писать, как мог, давая тем самым повод для сокрушительной критики своих задиристо-бездарных творений», «…в поэтическом плане недалеко ушел от Мясорубки-Мариенгофа», «…хорошо улавливал, откуда дует ветер, и потому знал с кем и против кого ему надо дружить» (П. Радченко).

«…Самый старший из имажинистов», «…был хорошим организатором, дельным издателем, умелым редактором, острым критиком и способным поэтом, который, однако, никак не мог найти своего собственного поэтического «я»», «…как личность представляет из себя яркую индивидуальность. Блестяще образованный, знавший в совершенстве несколько европейских языков, он был одним из лучших теоретиков имажинизма. На диспутах и собраниях, когда приходилось защищаться от нападок критиков, Шершеневич был незаменим. Кроме эрудиции и внутренней силы, заставлявшей всех загораться верой в его речь, у него были замечательные внешние данные: звучный голос и какая-то неувядаемая активность всего облика. На поэтических вечерах Шершеневич старался «задирать» публику, вступать с ней в пререкания и, будучи довольно находчивым, играл роль шута, забавлявшего и нас, и аудиторию веселыми каламбурами и анекдотами» (Р. Ивнев).

«Умелый версификатор, знаток французских поэтов, переводчик Лафорга, отличный оратор. Остроумный, но холодный и опустошенный, отщелкивавший строки, будто арифметические выкладки.… Насыщал сравнениями свои стихи без разбора, без внутренней необходимости. То, что у Маяковского было способом раскрыть тему, у Шершеневича превращалось в самодовлеющий эффект» (С. Д. Спасский).

«…Великий поэт, гигант и титан, последний борец из бывшей армии славных», «…Ласковый Сердцеед» (Р. Ю. Рок); «…высокий, худощавый», «…наш Бог вознесенный, наш великий теоретик» (Н. Задонский, Б. Дерптский); «…бонвиван и насмешник» (Г. Шульпяков); «…драматург, критик, любимец женщин, блестящий оратор, человек энциклопедических знаний» (Н. Леонова).

«…Был такой поэт, один из первых русских футуристов.… Еще один Северянин — правда, слегка омаяковленный» (М. Немиров). «Имаженевич» — так называл его А. Кусиков.

Сын Габриэля Феликсовича от второго брака, родился, как уже говорилось, 24 (почему-то обычно указывают 25) января 1893 г. «Я рожден теми годами, о которых я должен вспоминать, проклиная свою родительницу», — напишет позже Вадим. «Моя метрика осталась в Казани и была, вероятно, не без удовольствия прочитана колчаковцами, а уж искурена ими на цигарки наверняка»1. Трудно дать более четкую и содержательную характеристику этих самых «годов». Разве только вот еще такую: «Меня бранили. Если не по матери, то по отцу. Почтенные люди начинали с того, что «вот, мол, у такого почтенного отца и такой никчемный сын». Действительно, трудновато начинать, будучи затененным отцовской славой. В таких условиях начинания, дабы стать хотя бы сколько-нибудь заметными, должны быть чрезвычайно смелыми и экстравагантными, эпатажными. Так, собственно, и произошло.

Вадим жил с матерью в Казани. 28 мая 1902 г. (в возрасте 9 лет, вместо положенных 10) по специальному ходатайству своего отца он был зачислен в 3-ю казанскую мужскую гимназию. Но из четвертого класса (в 1905 г.) Вадим был изгнан оттуда за хулиганство (водружение над зданием гимназии красного знамени — куда уж эпатажнее?!), после чего уехал «к отцу в Москву». Там он поступил в частную (Поливановскую — «…помещавшуюся в старинном особняке на Пречистенке, улице переулков и легенд старой Москвы») гимназию2. С 14 лет (1907) он «…жил… уже один, разъехавшись с отцом».

Вадим Габриэлевич вспоминает несколько историй из своего гимназического прошлого. Некоторые из них весьма любопытны и поучительны. Вот, например:

«На рождественские каникулы нам было задано сочиненье на тему «Торговля России». Я две недели прохворал и сочиненье не написал. За меня его написал мой отец — профессор торгового права, по учебникам которого готовились все юристы. За это сочиненье я получил «тройку с минусом» и приписку преподавателя: «Обнаружено малое знанье предмета»3. Что тут можно сказать?

А вот другой случай: тоже в гимназии, на выпускных экзаменах: «Дана нам была не очень свеженькая тема «Купеческий быт по Островскому». Островского я как раз знал плохо. Плохо я знаю его и сейчас и упорно назад к нему не влекусь, решительно предпочитая ему Шекспира, который хотя и был слабым драматургом, но блестящим беллетристом; разве не замечательно, что у него на сцене только описания, действие происходит за сценой и выявляется рассказами о действии. — «Что было делать? И я три часа писал сочинение на заданную тему, упорно обходя рифы «темного быта купечества», и сравнивал манеру и форму письма Оскара Уайльда и Островского. Уайльда я тогда любил и хорошо знал. Получил я пять с плюсом, хотя Вельский и говорил мне потом:

— Жулик из тебя растет!

Я возражал, что не растет, а вырос. Я был прав в своем прогнозе»4.

А вот что было дальше. «Едва кончив гимназию и попав в Литературный кружок, я однажды решил испытать свое счастье в «железку». Было у меня, как сейчас помню, пять рублей. Играть я не умел. Сел за столик и дрожащими руками против крика банкомета: «В банке двадцать пять рублей!» — выдвинул мою пятерку. — Остальные двадцать покрыли стоявшие за спиной люди, и я потянул карту. — На вопрос банкомета: «Прикупаете?» — я сосчитал, что у меня пять, ответил робко:

— Нет!

Банкомет купил и проиграл: у него был жир. Я открыл свои карты: у меня было три. — Я забрал десять рублей, остальное разобрали стоявшие сзади, и в это время мой сосед веско мне сказал:

— Вы сильно рисковали, юноша, не купив к тройке. В случае проигрыша вы должны были бы заплатить за всех!

Тут я понял весь трагизм моего положения. Как бы я пятью, да еще проигранными рублями, заплатил бы за двадцать пять? Я встал из-за стола, отошел в угол, и на глазах показались слезы»5.

По окончании гимназии (1910) Вадим поступил в Мюнхенский университет на филологический факультет, не окончив которого вернулся в Москву, где также учился в Университете — сначала на юридическом, а потом на математическом факультете, выпускником которого он в итоге и стал; потом на какое-то время опять вернулся в Мюнхен, на научную стажировку. Внешнее неправдоподобие метаний вчерашнего гимназиста — т. е. человека, по идее пока не имеющего средств к существованию и тем более к оплате обучения — исчезает, если вспомнить про имущественное и общественное положение его отца: несомненно, все эти «метания» оплачивались в основном из отцовского кармана. Вадим мимоходом упоминает: «…я одно время, поссорившись с отцом, зарабатывал деньги перепечаткой на машинке; с тех пор я печатаю гораздо лучше, чем пишу», поэтому я и говорю «в основном».

К 1910 г. относится и первое знакомство Вадима с миром литературы. Не знаю, нужно ли называть его удачным, но то, что оно оказалось полезным и поучительным — бесспорно. Литературный «мир» в процессе знакомства представлял поэт-символист С. А. Соколов-Кречетов (1878–1936), который «…выслушав десяток моих стихов… покровительственно сказал, что во мне «что-то есть», прочел мне одно свое стихотворение,. объяснил мне, что Брюсов хотя и вождь декадентов, но только потому, что ему повезло и родители назвали его оригинально «Валерий», а не вульгарно «Валериан», и без паузы спросил меня: потерял ли я уже невинность. Я смутился и солгал, что давно потерял. Кречетов отнесся к этому сочувственно и объяснил мне, что он «познал женское начало» в двенадцать лет. Я млел и благоговел и пил впервые водку, после которой, на всякий случай, быстро ушел из чужой квартиры. Домой… я дошел нескоро и понял, что из меня поэта никогда не выйдет: я не подобрал себе псевдонима, я еще невинный, и от водки меня тошнит. Позже… мне пришлось вынести от Кречетова много неприятных обид»6. Вадим оказался в положении того щенка, которого, дабы тот скорее научился плавать, просто бросают в воду. Впрочем, и «плавать» и даже «ловить рыбку» в мутной воде русской литературы начала ХХ века он научился быстро.

Когда отца не стало (31.08.1912), пришлось подумать не просто о самостоятельном, но о более высоком и стабильном заработке. Понятное дело. Видимо, этим обстоятельством и объясняется тот факт, что по возвращении в Россию математикой Вадим не занялся, встав на путь литературной, театральной и издательской деятельности, прерывавшейся всего трижды — в 1914–1915 гг. (на время его службы вольноопределяющимся7), в 1919 (на время ареста за то, что редактировал журнал, в котором печатались анархисты, устроившие взрыв в Леонтьевском переулке8) и 1922 гг. (тоже на время ареста, за участив в сборнике с «непроходным» тогда названием — «Мы Чем Каемся»).

Обилие публикаций и материалов, характеризующих Шершеневича-поэта освобождает нас от необходимости сколько-нибудь подробной характеристики этой стороны его натуры. Действительно, В. Г. Шершеневич известен у нас в первую очередь именно как поэт-символист (сборники стихов «Весенние проталинки» (1911) и «Carmina» (1913)), затем — футурист (сборники «Романтическая пудра» и «Экстравагантные флаконы» (оба — 1913), «Автомобилья поступь» (1916)), имажинист, или, как напечатали в одном анонсе, «машинист» (поэма «Крематорий» (1918), книги «Лошадь как лошадь» (1920), «Кооперативы веселья» (1921)) и лирик («Итак, итог» (1926)), затем — автор ряда работ, посвященных теории поэзии и поэтическому творчеству («Зеленая улица» (1916), «2 × 2 = 5» (1920), «Кому я жму руку» (1924)), театральных пьес («Дама в черной перчатке», «Одна сплошная нелепость» и др.), переводчик (переводил Ш. Бодлера, Б. Брехта, Ф. Вийона, Т. Корбьера, П. Корнеля, Ш. Кро, Ж. Лафорга, Ф. Маринетти, Ж. Мольера, А. Рембо, Софокла, У. Шекспира), режиссер-постановщик, литературный и театральный критик. Ну и, конечно, автор воспоминаний «Великолепный очевидец», написанных в середине 1930-х гг., а напечатанных спустя почти 60 лет9. Всем рекомендую прочесть — можно узнать много интересного10.

В последнее время «Шершеневича-поэта» считают поэтом гениальным (с Есениным, дескать, дружил, а с Маяковским — так с тем и вовсе соперничал11) и незаслуженно забытым. Я в поэзии ничего не понимаю, а потому о гениальности судить не возьмусь; некоторые его стихи (на мой, не особенно искушенный, прямо скажу — дилетантский вкус) вполне себе неплохи, но не более того. Отзывы о нем как поэте были (и есть) самые разные. Тот же С. А. Есенин, например, говорил: «Шершеневич? Никогда я не считал его поэтом! И слава-то его не своя, а отцовская. Помните знаменитого юриста Шершеневича? Тот был поталантливее сына…»12. Известен убийственный отзыв Б. Л. Пастернака: «…В. Шершеневич — жертва юридической доступности стихотворства как эмансипированного ремесла»13.

Современный литературовед А. Марченко прямо пишет, что В. Г. Шершеневич был «…посредственный поэт, но опытный и ловкий литератор», «коллекционер поэтических метафор»14. Еще более категорично высказывается П. Радченко: «…ничего гениального у поэта со «сквозняком в черепе» нет. И «этот бред», простите, подобно «бумажке, брошенной в клозет», давно забыт. Ведь кому сейчас придет в голову мысль читать такие, с позволения сказать, стихи? Причем, не самые худшие и циничные.… Был бы забыт и сам Вадим Шершеневич, если бы не «потоптался» вокруг Маяковского и Есенина, да не написал на друга по имажинизму несколько язвительных эпиграмм». Аналогично пишет и С. Д. Спасский: «Всю жизнь блистал он отраженным светом, последовательно повторяя Бальмонта, Северянина, Маринетти и Маяковского. Честолюбие толкнуло его на роль Брюсова среди футуристов, но существование Маяковского ему мешало. Шершеневич пытался себя противопоставить самобытной силе этой сразу вставшей во весь свой огромный рост личности. Стоило Маяковскому вернуться после революции в Москву, у Шершеневича, несмотря на многие его книги, не осталось ни поприща, ни последователей».

В общем, тезис о «забытости» уж точно действительности не соответствует: имя Шершеневича-поэта и Шершеневича-личности не забывалась никогда. Слава «поэта отраженного света» с одной стороны, и в то же время репутация «имажинистского Цицерона», человека «владевшего словесной рапирой как никто в Москве», с другой, прикрепилась к Вадиму намертво и не отрицалась никем — ни друзьями, ни врагами.

Личная жизнь. Первой женой В. Г. Шершеневича была Евгения Давидовна Шор (годы жизни мне установить не удалось), дочь известного музыканта, педагога и правозащитника Давида Соломоновича Шора (1867–1942), актриса. У супругов родилась девочка15. Т. А. Фохт-Ларионова (кстати — дочь одного из профессоров МГУ, отставленного от должности в связи с «делом Кассо») вспоминает: «В лето 1914 года началась Первая мировая война. Я жила в это лето у своей подруги на даче. Рядом с нами жила молодая пара супругов с грудным ребенком.…Мне до смерти захотелось познакомиться с нашими соседями и мне это удалось: я просто влезла в дырку забора. Сосед оказался молодым поэтом Вадимом Шершеневичем, а его жена — дочерью музыканта Давида Шора. Шор, Эрлих и Крейн были очень известны. Женя Шор была очаровательной и скромной женщиной.…На долгие годы я подружилась с семьей Шершеневичей»16. И далее: «Дом Шершеневичей был очень гостеприимный, его двери были открыты и днем, и ночью. Все это время голодали и холодали, шел 1917 год. У Шершеневичей топилась «буржуйка» и на ней на всю братию варилась в чугунке либо пшеничная, либо ржаная каша. Просиживали мы до утра, по ночам ходить по темным улицам Москвы было довольно-таки жутковато. Все сборище поэтов затевало игры в рифмы, или на срок по минутам писать стихи, или стихи на заданную тему»17.

Известно еще, что после революции в течение недолгого времени (февраля по май 1922 г.) Е. Д. Шор служила в секторе науки Главнауки Наркомата просвещения РСФСР18. По воспоминаниям Надежды Вольпин, чрезвычайно обиделась на С. Есенина в связи со скандально знаменитым «делом четырех поэтов» (1923): «Ко мне подходит Евгения Давыдовна Шор, дочь известного музыковеда и бывшая [!] жена Вадима Шершеневича. У имажинистов она пользовалась искони неизменным и глубоким уважением. Они держались правила: долой поцелуи женских рук! Но для нее — исключение. Я видела сама, как склонялись к ее руке и Есенин, и Анатолий Мариенгоф. И вот Женя, как ее зовут в нашей семье, подходит ко мне возмущенная: «Надя, что это? Я видела вас вчера с Есениным! Мы все, все должны от него отвернуться. Все его друзья евреи, все просто порядочные люди: русский, советский поэт, как какой-нибудь охотнорядец…»19.

Чуть больше сведений удалось собрать о второй жене поэта. В 1922 г. ею стала темпераментная киевлянка, актриса Юлия Дижур (1901–1926). «Через несколько лет я приехал в Киев и выступал вместе с артисткой Юлией Дижур, моей покойной женой»20. Шершеневич познакомился с ней на репетиции своей пьесы «Дама в черной перчатке». М. Ройзман писал: «…Вадим полюбил артистку необычайной красоты, обаяния, ума — Юлию Дижур. Она ответила ему взаимностью. Когда он познакомил меня с Дижур, я от души поздравил их, понимая, что они станут мужем и женой. Но вот Дижур повздорила с Вадимом, и он ушел от нее, заявив, что никогда не вернется: он хотел проучить ее. Она несколько раз звонила ему по телефону, но он не поддавался ее уговорам, и она [3 апреля 1926 г.] выстрелила из револьвера себе в сердце. Почти все стихи, как и последняя книга Вадима, посвящены памяти Юлии… Я встречался с Вадимом до начала Отечественной войны, и он всегда вспоминал о Юлии»21. Шершеневич потрясен: «Трагически погиб человек, которого я долго любил. О смерти я узнал из газет, и еще несколько дней после смерти этой женщины я получал от нее, уже мертвой, письма. Письма из Киева до Москвы шли дольше, чем пуля от дула до виска»22. Все биографы Шершеневича единодушны во мнении: то, что именно в 1926 г. издается последний прижизненный сборник его стихотворений, после чего он прекращает печататься как поэт — факт далеко не случайный.

Далее была Аня Назарова. Женой Шершеневича она не стала, но подругой, любившей поэта пылкой, бескорыстной, самозабвенной и самоотверженной, но при том заведомо безответной, обреченной остаться неразделенной, любовью, она несомненно, была. Вадим рассказывает об этом так: «…К нам [т. е. к В. Шершеневичу и С. Есенину] подошли две девушки. Одна была тонкой брюнеткой с немного злым лицом, другая курносая, русопятая. Первую звали Галей Бениславской, вторую — Аней Назаровой. Весь путь имажинизма они проделали рука об руку с нами. Они помогали нам в наших проделках, они волновались нашими волнениями. Когда кого-нибудь из нас преследовали неприятности, жертва была спокойнее, чем Аня и Галя. Ане ничего не стоило сбегать к себе на Таганку пешком только для того, чтоб принести оттуда книгу. Аня с подругами клеила ночью манифесты имажинистов на улицах, рискуя службой и многим другим. Если нас критиковали на вечерах, Анин голос раздавался из зрительного зала громче других, и она кричала критику: «Долой!» Они не пропускали ни одного из наших выступлений, стихи наши знали, конечно, лучше нас самих. Много позже, когда я работал на Таганке как режиссер и без трамваев мне тяжело было ходить к себе в конец Арбата, Аня устраивала мне ночлег у себя. Я не знаю, где теперь Аня. Вероятно, она вышла замуж и забыла свои годы «спутника имажинизма», именно имажинизма, а не кого-либо из имажинистов…»23.

«Лукавит Вадим Шершеневич, ох как лукавит! — восклицает Н. Леонова. — Не кого-либо, а именно его любила Аня Назарова. Берегла его фотографии и книги, собирала вырезки из газет и журналов, где писали о нем. Еще она любила свою подругу Галю Бениславскую и почитала Есенина. И настойчиво пыталась «выбить» ему квартиру, терпеливо ходила по инстанциям. А когда Вадим Шершеневич полюбил Юлию Дижур, тихо стояла в сторонке или утешала его в душевных терзаниях, затаив глубоко-глубоко свои. —… Аня пережила свою неразделенную любовь. Вышла замуж. Была счастлива в браке»24.

Наконец, где-то на необъятных просторах Интернета прочел я, что вроде как была то ли возлюбленной, то ли даже третьей женой Вадима некая «тетя Вера»; почти уверен, что это советский историк Вера Романовна Лейкина-Свирская (1901–1993). У кого это прочитал — сразу не выписал, а потом найти не смог. Кажется у Е. Евтушенко.

Великая Отечественная война застала В. Г. Шершеневича сотрудником Камерного театра А. Я. Таирова25, в составе которого он (признанный по состоянию здоровья негодным к военной службе) в 1941 г. и эвакуировался в Барнаул. 18 мая 1942 г. (т.е., как и отец — в возрасте 49 лет) он скоропостижно скончался. Вот как обсуждали это событие соратник Вадима по имажинистскому «цеху» А. Б. Мариенгоф с актером В. И. Качаловым (тем самым, собаке которого посвящено есенинское стихотворение):

«— Представь, мой друг, я только сегодня узнал, что умер Шершеневич. Где-то у черта на куличках.

— В Барнауле, подтвердил я. Он туда эвакуировался из Москвы. Вместе с Камерным театром.

— Да. Таиров с Алисой26 его и похоронили.

— Почему «Таиров с Алисой»? Его хоронили все «камерники».

Качалов повертел в пальцах вечное перо, как на сцене вертел карандаш, играя Ведущего в толстовском «Воскресении».

— Алиса сказала: «Бедный Дима ужасно не хотел умирать. Он очень любил жизнь».

— Да. Очень.

— Я тоже ее очень люблю, тихо признался Качалов. И тоже, вероятно, ужасно не захочу умирать.

Шершеневич не выходил из головы.

— И умер-то он непонятно. От какого-то «милиарного туберкулеза».

Качалов широко развел руками.

— Туберкулез и Шершеневич. Не укладывается это в мозгу. Не вяжется одно с другим.

— Да. Не вяжется, коротко ответил я.

Мне всегда было стыдно говорить высокие слова. Но иногда хотелось. И тогда я говорил пышно. Конечно, так, в уме говорил, а не вслух. И сейчас захотелось поговорить пышно. И я произнес в уме: «Шершеневич был похож на свой портрет, высеченный из камня. На портрет в римском стиле императорской эпохи».

— Туберкулез и… Шершеневич! — повторил Качалов.

Он любил повторять слова, фразы. Думается, это было в актерской природе — от привычной работы над ролью.

— Шершеневич умер от туберкулеза. Черт знает что!

— Лечили от одного, сказал я, а умер он от другого.

— Неужели? Вот негодяи!

— Это частенько случается. Лечат, скажем, от вирусного гриппа, оказывается рак. Диму лечили от тифа, а умер он от милиарного!».

Вадим Шершеневич похоронен на Булыгинском кладбище Барнаула27.

1Документ о возрасте был необходим поэту для демобилизации. Документа не оказалось и тогда… «… Вероятно, впервые не только в СССР, но и в мире возраст поэта, установленный его стихами, был принят во внимание военным комиссариатом».
2Действительно, гимназия Л. И. Поливанова находилась по адресу ул. Пречистенка, 32 (дом Охотникова, во втором этаже). В другом месте своих воспоминаний Вадим напишет о себе, что «одно время [«вскоре после выборгского воззвания», т.е. осенью 1906 — зимой 1907 г.] ежедневно ходил в гимназию» мимо красного кирпичного доходного дома, что напротив церкви на углу Никитской и Спиридоновки, который «принадлежал черносотенцу Торопову». Сегодня это д. 10 по ул. Малая Никитская. Но в таком случае (если Вадим-гимназист жил у отца, т.е. в доме на углу Воздвиженки и Моховой — «я жил лет десять на Воздвиженке. Бессменно был там прописан») получается, что в 1906–1907 гг. здание Поливановской гимназии располагалось не на Пречистенке, а в каком-то другом месте (может быть — на Тверском бульваре или даже Садовом кольце), ибо путь от Воздвиженки до Пречистенки проходит по Моховой и Волхонке (либо по Воздвиженке и Гоголевскому бульвару), а отнюдь не по Никитскому бульвару и Никитским улицам. Возможны, конечно, и другие варианты — «Великолепный очевидец» мог что-то напутать (что весьма вероятно, ибо в другом месте воспоминаний он говорит о здании Наркомпроса как «доме на Пречистенке, мимо которого… прежде ходил в Поливановскую гимназию»), или жить не с отцом, а где-то еще.
В советское время В. Г. Шершеневич сменил множество адресов, в т. ч. на Большой Никитской, в Крестовоздвиженском переулке, на Арбате и др.
3Шершеневич В. Г. Указ. соч. С. 13.
4Там же. С. 425.
5Там же. С. 426-427.
6Шершеневич В. Г. Указ. соч. С. 18–19.
7«…С автомобильной частью я после восточнопрусского разгрома (в январе 1915 г.) отступал. Часть и я отступали вплоть до… Москвы, так велика была паника» (Шершеневич В. Г. Указ. соч. С. 47). Хотя воспоминания Вадима о войне и занимают в общей сложности всего две-три страницы (они разбросаны по книге), но неподготовленным их лучше не читать.
8Согласно справке Прокуратуры г. Москвы от 17 ноября 199 г. № 13/1 «гражданин Шершеневич В. Г. 1893 года рождения, проживавший в г. Москве, по адресу Крестовоздвиженский пер., д. 2, кв.10, занимавший должность председателя Всероссийского Союза Поэтов, 6 ноября 1919 г. арестован Московской ЧК по обвинению в сотрудничестве с партией анархистов», а 14 ноября того же года «…из-под стражи освобожден и передан на поруки», после чего «на основании ст. 3 п. «б» и ст. 5 п. «а» Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 г. гр-н Шершеневич В. Г. реабилитирован». Справка эта подписана заместителем московского городского прокурора С. И. Герасимовым (см. http://esenin.ru/forum/viewtopic.php?t=863).
А вот как рассказывает об аресте сам Вадим: «Меня взяли в «Кафе поэтов». Взяли так ловко, что никто даже не заметил. Не помню, заметил ли я. Только уже сидя на извозчике, я сообразил, что я арестован» (Шершеневич В. Г. Указ. соч. С. 351–352).
9См.: Мой век, мои друзья и подруги: воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. М., 1990. С. 417–646. См. также цитируемое здесь отдельное издание (М., 2007).
10Ну, например: «Однажды в кафе ко мне пришел молодой мальчик, отрекомендовался танцором Борисом Плетневым и стал уговаривать меня испробовать новый жанр: танцы не под музыку, а под стихи. — Мы попробовали. Я читал, Плетнев танцевал. Во многом он оказался прав. Ритм стихов разнообразнее ритма музыки, а замена мелодии смысловым словом открывала совершенно новые возможности. Выступления «словопластики» понравились зрителю, и мы довольно долго их практиковали» (Шершеневич В. Г. Указ. соч. С. 388). Интересно здесь не только то, что «молодой мальчик» станет Б. В. Плетневым (1902–1979) — артистом, режиссером и руководителем Московского театра оперетты, но и появился «новый жанр» — словопластика — танец под стихи. Так вот оно — начало хип-хопа и рэпа?
11А. Мариенгоф вспоминал: «Я, товарищи, поэт гениальный». С этой фразы любил начинать свои блистательные речи Вадим Шершеневич. — И Маяковский примерно говорил то же самое, и Есенин, и я, и даже Рюрик Ивнев своим тоненьким девическим голоском. — В переполненных залах — умные улыбались, наивные верили, дураки злились и негодовали. — А говорилось это главным образом для них — для дураков. — «Гусей подразнить», — пояснял Есенин». Думается, что уже из этой характеристики во многом должна быть ясна природа как дружбы, так и соперничества В. Г. Шершеневича со своими современниками.
12Есенин С. А. Полн. собр. соч. — Т. 4, примечание к стр. 491. «…Есенин… не жаловал Шершеневича. Отмеченный Богом гениальностью, он видел огромную дистанцию в своем и Вадима дарованиях и, не находя в его лице достойной оценки своего творчества, не спешил с любезностями и сам. С Есениным… теплых отношений не было. Хотя у Шершеневича присутствовало до поры-до времени скрываемое, если не высокомерие, то чувство превосходства. Не только возрастное. А и богатого над бедным, горожанина и потомственного интеллигента над выходцем из села, человека с двумя дипломами над тем, кто не смог прослушать полный курс университета, полиглота над владеющим только родным языком. И, наконец, прирожденного оратора и подлинного полемиста над тем, кто не избавлен от некоторой степени косноязычия на сцене перед публикой, когда надо было говорить о чем-то не по написанному» (Радченко П. Указ. соч.).
13Впрочем, о поэте-Пастернаке тоже существует не менее разгромный отзыв И. В. Северянина: «Когда в поэты тщится Пастернак, разумничает Недоразуменье. Мое о нем ему нелестно мненье: не отношусь к нему совсем никак. Им восторгаются — плачевный знак. Но я не прихожу в недоуменье: чем бестолковее стихотворенье, тем глубже смысл находит в нем простак».
14См. ее предисловие к сборнику «Я, Есенин Сергей» (М., 2004. С. 13); там же, на стр. 497–500 — любопытные воспоминания И. Розанова о взаимоотношениях В.Г. Шершеневича и С.А. Есенина.
15Вадим Габриэлевич упоминает о дочери на стр. 380 «Великолепного очевидца».
16Российский Архив: история Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: альманах. Т. XI. М., 2001. С. 651.
17Там же. С. 652.
18http://opisi.garf.su/default.asp?base=garf&menu=2&v=7&node=641&cd=602283&fond=125&opis= 2262&delo =1753932.
19http://esenin.ru/vospominaniya/volpin-nadezhda-svidanie-s-drugom.html.
20Шершеневич В. Г. Указ. соч. С. 393.
21Ройзман М. Все, что помню о Есенине. М., 1973. С. 137.
22Шершеневич В. Г. Указ. соч. С. 325-326. Встречаются, однако, публикации, авторы которых утверждают, что Ю. Дижур «застрелилась по телефону», т.е. во время разговора с мужем, который, соответственно, не мог не услышать в телефонной трубке выстрела. Уверен, что это просто легенда.
23Шершеневич В. Г. Указ. соч. С. 428-429.
24Леонова Н. Москва в судьбе Сергея Есенина // http://esenin.ru/esenin-v-moskve/leonova-n-moskva-v-sudbe-sergeya-esenina/vse-stranitsi.html.
25Находился в Москве на Тверском бульваре, в том же здании, в котором сегодня располагается Драматический театр им. А. С. Пушкина (основан в 1950 г.), считающийся преемником театра Таирова.
26Коонен Алиса Георгиевна (1889 — 1974) актриса, жена А. Я. Таирова.
27Фотографию могилы В. Г. Шершеневича см.: http://m-necropol.narod.ru/shershenevich-vadim.html.

<< Предыдущая глава Следующая глава >>



Подписка на статьи

Чтобы не пропустить ни одной важной или интересной статьи, подпишитесь на рассылку. Это бесплатно.

Академия юриста компании


Самое выгодное предложение

Смотрите полезные юридические видеолекции

Смотреть видеолекции

Cтать постоян­ным читателем журнала!

Самое выгодное предложение

Воспользуйтесь самым выгодным предложением на подписку и станьте читателем уже сейчас

Живое общение с редакцией


Рассылка




© Актион кадры и право, Медиагруппа Актион, 2007–2016

Журнал «Арбитражная практика для юристов» –
о том, как выиграть спор в арбитражном суде

Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции журнала «Арбитражная практика для юристов».


  • Мы в соцсетях

Входите! Открыто!
Все материалы сайта доступны зарегистрированным пользователям. Регистрация займет 1 минуту.

У меня есть пароль
напомнить
Пароль отправлен на почту
Ввести
Я тут впервые
И получить доступ на сайт
Займет минуту!
Введите эл. почту или логин
Неверный логин или пароль
Неверный пароль
Введите пароль