От автора

291

Предложение издательства «Актион-Медиа» написать «небольшую книжку о Шершеневиче» вначале показалось мне несколько странным. Одно дело — анализировать воззрения того же самого Шершеневича по вопросам науки гражданского права (это, как говорится, пожалуйста, сколько угодно!) и совсем другое — рассказывать о самом Шершеневиче, т.е. говорить не о его взглядах и трудах и не об их значении для науки и преподавания права, а о нем самом, не столько как об ученом, сколько как о человеке. Со всеми ему присущими сомнениями и слабостями, со всеми перипетиями и особенностями его жизненного пути.

По некотором размышлении я это предложение… принял. И не только потому, что небольшой опыт работы в подобном — биографическом — жанре (в виде предисловий к ряду томов «Научного наследия») у меня уже имелся, но, в первую очередь еще и в силу того особого отношения, которое у меня сложилось к Шершеневичу. И как к ученому, и как к человеку. В конце концов, ведь именно его — ныне чрезвычайно знаменитый, а еще четверть века назад мало кому известный — четырехтомный «Курс торгового права» и стал в свое время той вехой, с которой началось мое знакомство с пластом литературы русского гражданского правоведения.

Но, обо всем по порядку.

Приняв предложение издательства, я попытался разложить перед собой все то, что мне известно о Габриэле Феликсовиче Шершеневиче — собрать все те материалы, которые у меня, так сказать, имеются «на него» в наличии. Выполнив такую «ревизию», я задумался над ее результатами. Получилось следующее.

Публикаций, анализирующих творчество Г. Ф. Шершеневича — в том числе его взгляды на государство и право в целом, на гражданское и торговое право в частности, а также на их отдельные институты и конструкции — предостаточно; есть даже целые диссертации такой направленности1. Оно и понятно: за ученого говорят его работы. Даже если бы случилось так, что прежде на них не обращал бы внимания вообще никто и никогда, то все равно написать о Шершеневиче-цивилисте, коммерциалисте, теоретике, философе или социологе права, политологе или педагоге было бы не особенно сложно — достаточно было бы ознакомиться с его трудами. Прекрасно. Но что же рассказано о самом Габриэле Феликсовиче — о нем и о его жизни, в ходе которой и были созданы столь подробно изучаемые труды? Увы, уже совсем не так много.

Немножко впечатлений «коллеги по цеху» М. М. Винавера (относящихся, к сожалению, почти исключительно к одной только думской деятельности нашего героя), еще меньше — воспоминаний сына Вадима (того самого, который «есть поэт»), несколько проникновенных некрологов из различных изданий, заметки из «Брокгауза-Ефрона» и «Биографического словаря» профессоров Казанского университета, основанные на них современные биографические справки, отрывочные отзывы нескольких коллег и потомков, подробное освещение общественной и Думской деятельности профессора, представленное в кандидатской диссертации Р. Р. Шигабутдинова2, обширный и интересный пласт материалов, собранных А. Ш. Хабибуллиной, недавно столь трагически ушедшим М. Ю. Челышевым (светлая ему память!), И. В. Эстулиным и озвученных на недавней (март 2013) конференции в г. Казани3. Насыщена интересными фактическими данными небольшая статья Р. А. Циунчука4. Еще есть некоторое количество изустных преданий из третьих и даже четвертых рук5, несколько публикаций на польском языке (в целом еще менее информативных)6, а также пяток фотографических портретов, позволяющих судить, конечно, в первую очередь о внешности их прототипа, хотя и не только о ней7. На первый взгляд, не так уж и мало, но в то же время — не так и много.

Казалось бы — а что же тут удивительного? Со времени кончины Г. Ф. Шершеневича минуло вот уже 100 лет — естественно, что очевидцы умерли, а воспоминания тех, кто был с ними знаком, успели потускнеть, попутаться, а то и вовсе затереться. Что же касается письменных свидетельств, то в свете 70-летней советской эпохи развития отечественного правоведения их отсутствие не выглядит чем-то сверхъестественным. Напротив, надеяться на их обнаружение было бы слишком наивным, ибо вряд ли кто-то посчитал бы нужным копаться в судьбе буржуазного цивилиста, тем более такого, который был назван П. И. Стучкой «совершенно бесцветным». Да и вообще — разве данная ситуация представляет собой выходящее что-либо «из ряда вон» из фона того «безрыбья», на котором и мне, и моим собратьям по перу приходилось прежде писать очерки-предисловия к переизданиям трудов, составляющих наше научное наследие в области юриспруденции, классику российского правоведения? Тоже верно — никакого исключения тут нет. И все же, и все же… В советское время — понятно. Но теперь? Даже в знаменитом двухтомнике В. А. Томсинова «Российские правоведы XVIII–XX веков: Очерки жизни и творчества» (М., 2007) очерк о жизни и деятельности Г. Ф. Шершеневича просто… отсутствует! Как будто и не было такого правоведа. О его сыне Вадиме написано в тысячу раз больше; об отце — две-три стандартных фразы (юрист, профессор, член ЦК партии кадетов, депутат первой Государственной думы).

Уникальность ситуации заключается еще и в следующем. Судя по признанию М. Я. Пергамента — автора нескольких из вышеупомянутых проникновенных некрологов, назвавшего биографию Г. Ф. Шершеневича «…несложной с внешней, чисто фактической стороны»8 — так или почти так обстояло дело еще едва ли не при жизни Габриэля Феликсовича. Или, во всяком случае, уже сразу после его смерти. Но почему? Одно дело, когда буквы выцветают, а впечатления тускнеют от времени. Но как объяснить изначальное отсутствие этих самых букв и впечатлений, как объяснить страницы, которые не стали белыми, а такими вот, пустыми, и были вшиты в книгу? Соображения цензуры «работают» только для времени советского, ибо ничего такого, что могло заставить замалчивать факты из жизни покойного профессора цензуру предреволюционную, не было и быть не могло. Да, депутат первого русского парламента, да, критиковал власть, да, подписал Выборгское воззвание — но разве же он один? В конце концов, положенное за свой излишний либерализм наказание он отбыл. Да, подал в отставку из Московского университета в знак протеста против политики Л. А. Кассо, бывшего тогда министром народного просвещения, но, опять-таки, разве же он один? Вообще нашей университетской профессуре не привыкать было к таким демаршам — не в первый раз она подобным образом протестовала, ибо царское правительство теснило достоинство университетов и профессоров целенаправленно и регулярно. Главное же в том, что, несмотря на все эти и многие другие перипетии двусмысленного (с официальной точки зрения) содержания, профессор Г. Ф. Шершеневич всю свою сознательную жизнь был и оставался одним из столпов русской государственной и юридической науки — тех самых, на которые опиралось русское самодержавие. Неужели же тем максимумом, на который он мог рассчитывать при жизни, стали ученые степени и звания, да несколько орденов, а после смерти — несколько черных роз, брошенных в его гроб современниками и страной? Неужели профессор не заслужил даже простого посмертного чисто человеческого воспоминания?

Конечно, нельзя судить по одному только заявлению М. Я. Пергамента. Но вот факты. Сравним два сборника статей in memoriam: первый (1915) в память Г. Ф. Шершеневича, и второй (1917) — в память его ученика и коллеги по Казанскому университету А. В. Завадского. Разделяет их издание всего два года. Но во втором находим предисловие на 11 страниц с деталями, относящимися к жизни и личности Александра Владимировича в первую очередь как человека. Не ученого, не преподавателя, а человека. А детали эти таковы, что при ознакомлении с ними душа и взаправду ощущает «великий подъем» (выражение из этого самого предисловия). А что же в первом сборнике? Два предложения, да еще и чисто казенными словами: «31 августа 1912 года скончался Габриэль Феликсович Шершеневич. Имя его навсегда вписано крупными буквами на страницах науки русского гражданского и торгового права». И все. Точнее, о Шершеневиче — все, далее о самом сборнике. И вот что удивительно: никто и внимания на это не обратил! Только один из рецензентов сборника — В. В. Акимов — удивленно вскинул брови: «…нельзя не признать странным, что редакторы сборника, оценивая так высоко и по заслугам значение трудов Г. Ф. Шершеневича в области русского гражданского и торгового права, не озаботились помещением в нем хотя бы одной статьи, посвященной выяснению заслуг покойного ученого в этой области»9. Другой рецензент сборника (А. Г. Гойхбарг) ничуть не смутился и ничему не удивился10. Думается, эта вопиющая странность и побудила сотрудников серии «Классика российской цивилистики» при переиздании сборника в 2005 году предварить его уже упомянутыми воспоминаниями М. М. Винавера — почти единственным очерком, минимально характеризующим личность покойного профессора.

О том, сколь скупы, малосодержательны и неполны биографические справки о жизни профессора, позволяет судить еще и следующий факт. 10 марта 1997 г. в своей публичной лекции «О чувстве законности» (Казань, 1897. С. 22–23) ученый рассказывал следующее: «Я видел парижское население, праздновавшее 14 июля День взятия Бастилии — шум, веселье, толпы гуляющих, песни, крики весь день — и ни одного сломанного ребра, ни одной сбитой шапки. Скажу более: в этот день с утра до вечера я не видел ни одного полицейского — толпа была предоставлена самой себе. Я видел в Милане толпу, собравшуюся с демонстративными намерениями, направленными против бывшего тогда министром Криспи. Толпа была грозная по крикам, по многочисленности, по единству одушевлявших ее чувств и в то же время совершенно мирная по действиям: я, посторонний наблюдатель, чувствовал себя совершенно безопасно вблизи этой толпы. И я не могу вспомнить без страха нашу казанскую толпу, ничтожную сравнительно по численности, когда она праздновала День взятия Плевны». Стоп! «Я видел», «я не видел», «я чувствовал» — значит, сам лично был во Франции (в Париже) и в Италии (в Милане), сам наблюдал. Но когда же именно и по какому поводу?

Париж — это, возможно, «командировка с ученой целью», как тогда назывались современные заграничные стажировки лиц, оставленных при кафедрах для приготовления к профессорскому званию, быть может, даже в 1889 г. (в год столетия взятия Бастилии), но это не обязательно. Верно ли это? Ниже мы процитируем документ, из которого будет видно, что временем научной стажировки Шершеневича были 1885–1887 гг., а их местом… столица Российской Империи, г. Санкт-Петербург. И это выглядит абсолютно логичным — вряд ли провинциальный университет (хотя бы и первый из них — Казанский) мог бы отправлять профессорских стипендиатов в Париж. Значит, предположение о командировке неверно? Может быть, но оно не отменяет признания автором того, что визит в Париж все-таки был. Тогда почему ни в одной (я подчеркиваю: ни в одной!) биографии профессора о нем (как и о его стажировке в Санкт-Петербурге) ни слова не говорится?

Еще больше вопросов вызывает Милан — город, в котором до 1924 г. и университета-то не было! Упоминание о Ф. Криспи (1818–1901), «бывшем тогда министром» в установлении времени посещения Милана помогает очень мало, поскольку «министром» (внутренних дел) Италии он был трижды — в 1877–1978, в 1887–1891 и в 1893–1896 гг. Первый отрезок, конечно, выпадает (в 13–14-летнем возрасте Г. Ф. Шершеневич посетить Милан никак не мог), значит, остаются два, общей продолжительностью около шести лет, промежутка времени. Так когда же? И почему, опять-таки, ни одно жизнеописание нашего героя об этом не говорит?

Примеры можно продолжать (далее мы так и сделаем); здесь же мы завершим их ряд упоминанием еще о двух — о первом и последнем во всех смыслах и отношениях фактах: до сих пор не опубликовано достоверных сведений ни о месте рождения Габриэля Феликсовича (разные авторы называют четыре разных места), ни о его кончине — о том, как так случилось, что ученый ушел из жизни в возрасте 49 лет (в этом вопросе завесу приподнимают лишь польские источники).

Как же так? Как сложилось, что даже современники профессора по сути вовсе ничего не рассказали о нем? Почему? Неужели рассказать было нечего? Неужели все сводится к тем скудным биографическим данным, которые хорошо известны по посмертным очеркам? При всей банальности и театральности этого жеста не могу не воскликнуть: «Не верю!». Высказывание «биографические данные скудны» никак не равнозначно высказыванию «биография не была насыщенной». Ну не могла биография такого человека, родившегося в такое время, взрослевшего и учившегося в таком месте, у таких учителей, создавшего такие произведения и снискавшего такую известность на научном и преподавательском поприще, оказаться «не насыщенной» и уж тем более «бесцветной»!

Острая нехватка материала, деталей и подробностей, способных оживить в читательском воображении не только ту историческую эпоху и социальные условия, в которых приходилось творить ученому, но и представить вниманию читателя качества, составлявшие, так сказать, человеческую подкладку, натуру очередного героя, показать, что им руководило в жизни, во имя чего он делал то, что делал, не означает, что этого материала, деталей и подробностей вовсе нет и никогда не было. Все есть или по крайней мере было — весь вопрос в том, куда что делось. Для Г. Ф. Шершеневича вопрос этот, однако, приобретает еще и иную, не вполне привычную редакцию: как и почему случилось, что материал его натуры и жизни, составившие то и другое детали и подробности современники просто не посчитали нужным сообщить читателям, заменив его конспективным изложением «анкетных», как сказали бы теперь, данных? Да и то далеко не всех. «Родился» — да (только непонятно, где), «учился-защитился» — да, «работал» — да! А вот каков он был в жизни? В детстве? В гимназии? С кем проводил вечера? О чем спрашивал? Во что играл? Какова судьба его родителей, родственников? Проходил ли университетскую стажировку за границей и если да — то где? У кого? Был ли Габриэль Феликсович женат? Сколько раз? На ком? Сколько у него было детей — один ли только Вадим (поэт, больше известный, правда, как приятель Сергея Есенина) или больше? Сколько знал иностранных языков и каких? Где и когда учил? Чем увлекался? с кем дружил (враждовал)? Наконец, как и отчего умер? Ни слова, ни намека!

Не имея возможности предложить читателю иной, сколько-нибудь доказательной версии, правдоподобно объясняющей создавшуюся ситуацию, ограничусь следующим предположением. Изучение того немногого, что опубликовано о Шершеневиче, навело меня лично на мысль, что скудость данных в данном случае является, скорее всего, продолжением личности. Не замкнутой, конечно (иначе вряд ли Габриэль Феликсович смог бы приобрести хотя бы сотую долю той известности, которую он имел), и уж тем более не скрытной (невозможно себе представить профессора Шершеневича, что-то скрывающего от друзей или умоляющего его никому ни о чем и никогда не рассказывать) — нет, ни в коем случае! Я говорю о личности закрытой, автономной, самодостаточной. Почти уверен, что при всей своей искренней, дружеской, располагающей к себе манере общения, уверенной походке и крепком рукопожатии, юношеской увлеченности всяким спором, ровном и доброжелательном отношении ко всякому собеседнику как к равному, достойному интереса и уважения, Габриэль Феликсович в душе был интровертом, готовым если и не предпочесть одиночество приятному обществу, то уж точно не тяготившийся одиночеством. Наедине с теми мыслями и переживаниями, которые постепенно отливались в строки, страницы и тома трудов, ему не бывало и не могло быть одиноко или скучно, он не чувствовал и не мог чувствовать себя обиженным, ущемленным или несвободным. Общество — да, оно могло его стеснять; одиночество же не тяготило никогда. Он лишь навещал этот мир, обыкновенно взирая на него откуда-то сверху, подобно небожителю, способному охватить взглядом треволнения и чаяния по крайней мере современной ему европейской цивилизации.

Такое отношение к жизни имеет, однако, по крайней мере два существенных минуса. Во-первых, оно заставляет человека чувствовать себя ответственным за все, происходящее на Земле, сопереживать всему человечеству (а это сопереживание обычно не продолжается долго), а во-вторых, как правило, остается непонятным даже самым родным и близким людям. Эта извечная непонятность провоцирует возникновение самых разных мнений о подобных натурах, наиболее мягким из которых является эпитет «не от мира сего», обычно почему-то считающийся пренебрежительным (ср., однако: Иоанн, 18.36). Для нас оно обернулось еще и третьим минусом: современники Габриэля Феликсовича — потрясенные его внезапной кончиной друзья и коллеги — посчитали вопросы о качествах личности покойного столь очевидными, а о внешних деталях его быта столь мелкими, что попросту оставили их без внимания, а нас с вами, дорогие читатели, — в размышлениях, догадках, спорах и предположениях.

Самым характерным примером, так сказать, гиперболизацией тех своеобразных трудностей, с которыми мне доселе сталкиваться не приходилось, стало… само имя профессора Шершеневича. Как же все-таки правильно? «Габриэль», а точнее даже «Габриэль Иосиф-Губерт» — как он был крещен? «Габриель» — как почему-то стали именовать его составители Сборника, посвященного его памяти с 1915 г., а также А. Г. Гойхбарг (рецензент «Сборника»)? «Гавриил» — как указывается в его гимназических и университетских бумагах, а также в словаре Брокгауза и Ефрона?11 А может быть, «Гаврила»?!12 Подобное затруднение встречалось еще, пожалуй, в одном только случае — с отчеством московского профессора Нерсесова: по одним источникам он был «Осипович», а по другим — «Иосифович». Но это разночтение касается все-таки отчества, а не имени, да и включает лишь два варианта13.

Недостаточность достоверных сведений, позволяющих сколько-нибудь всесторонне охарактеризовать нашего героя с его человеческой, личностной стороны, породила массу других сложностей. Например, с заглавием этой книги. Можно было, конечно, ограничиться академической констатацией типа «Г. Ф. Шершеневич: очерк жизни и деятельности», но… Но чем бы, в таком случае, наша работа отличалась от того, что и без того уже было проделано нашими предшественниками? Куда логичнее избрать для заглавия биографического очерка какие-нибудь такие слова, которые характеризовали бы его героя и, желательно, были бы сказаны кем-то из его современников, его лично знавших и, соответственно, имевших шанс говорить о нем, что называется, не с чужих слов. О Шершеневиче-цивилисте, коммерциалисте, социологе, политологе, философе, политике, просветителе, педагоге, наставнике, воспитателе сказано не просто много, а очень много. Из этого обилия на роль заглавия годится просто-таки несметное количество фраз. Предпочесть одну из них далеко не просто; многосложное же заглавие к очерку такого характера явно не годится. Но во всех многочисленных публикациях о его жизни и творчестве не так просто найти что-то определенное о Шершеневиче как личности, как человеке. Если исключить красивые, но всегда бесчувственные и обычно бессодержательные штампы, то выбор окажется совсем невелик.

Мы остановились на характеристике, данной М. М. Винавером, ибо именно в ней, как нам кажется, наиболее точно и емко выхвачены и оттенены три главные стороны личности Г. Ф. Шершеневича — (1) энергия и полнота сил молодого еще (в психологическом, конечно, не возрастном (!) отношении) человека; (2) самозабвенное до горячности, может быть, даже юношеской запальчивости, служение друзьям, родным и близким людям, идеалам и принципам, наконец, Отечеству; и (3) изящество настоящего — душевно свободного и уравновешенного, живущего в ладах с самим собой, безупречно воспитанного, вежливого, глубоко образованного, широко эрудированного, интеллигентного, стройного, опрятного, элегантного, подтянутого, статного. Не современного шоумена, а джентльмена в лучших традициях старой доброй Англии, носителя того, что те же англичане называют емким словом handsome, изящество аристократа во всех смыслах этого слова. Изящество человека, любящего и людей посмотреть, и себя показать, что уж греха таить — не без изрядной доли самолюбования. Ибо в том, чем можно было бы полюбоваться, у Габриэля Феликсовича недостатка не было.

Итак, «молодой, горячий, изящный». Очерк о таком деятеле было бы, разумеется, странно не предварить эпиграфом — какой-нибудь цитатой либо из самого Шершеневича, либо о нем. И снова та же трудность: в работах самого ученого так много метких афористических высказываний, мудрых философских замечаний об обществе, о государстве, праве и его применении, законности, юриспруденции, об ученых-юристах, о русском характере, судьбах Родины, да и просто о жизни, что остановить свой выбор на каком-то одном из них практически невозможно — просто глаза разбегаются. Быть может — коль скоро Г. Ф. Шершеневич в представлении современников представляет, в первую очередь фундаментальную каноническую цивилистику — было бы логичным поставить в качестве эпиграфа какое-нибудь его высказывание о той «генеральной линии», которой должна была бы придерживаться гражданско-правовая наука в то время еще едва только начавшего отсчитывать первые годы ХХ столетия. Но такая избирательность была бы не вполне справедливой по отношению к другим областям юридических и в целом социальных (общественных) наук, на почве которых проявил себя Габриэль Феликсович. Чем хуже то же самое торговое право? Теория, философия или социология права? И потом — а почему в Шершеневиче нужно видеть непременно ученого? Чем его деятельность со щитом гражданина, указкой педагога, да и просто с постоянной готовностью помочь товарищеским или отеческим советом менее важна, сложна или почетна? Не считая себя вправе «закреплять» Шершеневича за одной только цивилистикой, отбирая его у всей остальной науки и, отчасти, человечества, от мысли об эпиграфе-цитате «из Шершеневича» я отказался.

Ну а что же о самом Шершеневиче? И для названия-то еле-еле удалось подобрать цитату, не пропахшую канцелярщиной и казенщиной — откуда ж взять эпиграф-то? Помогло внезапно снизошедшее озарение: когда-то давным-давно я подивился, встретив фамилию Шершеневич в… собрании сочинений Сергея Есенина. Стал копаться — и вот оно: «Шершеневич был профессор, Шершеневич есть поэт»! Это оставшееся в черновиках Есенина (и по этой причине почти неизвестное широкой аудитории) двустишье, этакий «хвостик» стихотворения или «песенка», как его назвал сам автор, на первый взгляд не заключает в себе ничего, кроме иронии; некоторым он кажется вообще обыкновенным словосоставлением. И все-таки, и все-таки!

Даже если «видеть в океане только воду», т.е. ограничиться одним только буквальным смыслом двух есенинских строк, ясно, что в них вольно или невольно, но все же заключена столь же общеизвестная, сколь и спорная мысль о наследственности дарований, таланта, гениальности. Тот Шершеневич, который «был профессор», это покойный (ко времени сочинения двустишья) отец, тот же, который «есть поэт» — его сын Вадим, известный как поэт-символист, затем — футурист и, наконец, имажинист (о нем тоже будет идти речь в своем месте). Творческие способности, артистичность, талант, данные свыше или унаследованные, что называется, по крови, могут получить самое причудливое выражение: одного человека они сделают профессором, другого — поэтом, третьего — художником, математиком, писателем, политиком, музыкантом и т.д. Так произошло и в семье Габриэля Феликсовича; были бы у нас сейчас сведения о его внучке (дочери Вадима), кто знает — не представился ли бы повод продолжить есенинское двустишье?

Ну а если не зацикливаться на одном только буквальном смысле и попытаться посмотреть на двустишье глазами поэта, в нем можно разглядеть и еще кое-что. А что если допустить, что Сергей Есенин хотел сказать нечто иное? Например, что он говорил всего лишь… только об одном Шершеневиче — о Шершеневиче-отце? Да, при жизни он был известен просто как профессор («Ш. был профессор»), но после смерти он останется вечно живым в своих трудах подобно тому, как это происходит со всяким Поэтом. Со своей смертью Шершеневич навсегда останется с нами как Поэт с большой буквы, как Истинный Поэт. Поэт закона, права, юриспруденции, социальных наук. Если допустить, что такой смысл возможен14, то ничего лучше для эпиграфа, думаю, и не найти. Кратко, емко, точно.

Эта книга не могла бы быть подготовлена без любезной бескорыстной помощи моих замечательных коллег из Казани и Варшавы. Не могу прослыть неблагодарным и пользуясь случаем, хочу засвидетельствовать самое искреннее почтение и безграничную признательность доктору юридических наук, профессору юридического факультета Казанского университета г-ну Дамиру Хамитовичу Валееву, безвременно ушедшему от нас доктору юридических наук, профессору юридического факультета Казанского университета г-ну Михаилу Юрьевичу Челышеву, доктору юридических наук, доценту Варшавского университета пану Ярославу Турлуковски, а также доктору политических наук, профессору Варшавского университета, дальнему родственнику Габриэля Феликсовича пану Кшиштофу Энтони Шершеневичу.

<< От редакции Читать книгу >>

1См., напр.: Желдыбина Т. А. Государственно-правовые взгляды Г. Ф. Шершеневича: дисс.… канд. юрид. наук. Саратов, 2007, 181 с.
2См.: Шигабутдинов Р. Р. Политико-правовые воззрения, общественная и научно-педагогическая деятельность Г. Ф. Шершеневича: дисс.… канд. ист. наук. Казань, 2009, 193 с. В этой диссертации собрана наиболее полная библиография публикаций о Г. Ф. Шершеневиче; см. эту же библиографическую подборку в статье того же автора «Общественно-политическая и научно-педагогическая деятельность профессора Казанского Университета Г. Ф. Шершеневича: обзор источников и литературы» в изд.: «Балтановские чтения: альманах гуманитарных и социальных исследований» (Казань, 2012. С. 63–72).
3См.: http://www.civilista.ru/news.php?id=44 и http://www.slideshare.net/lotusbreeze/ss-17125203. Далее — «Казанские материалы».
4См.: Циунчук Р. А. Габриэль Шершеневич: ученый, педагог, политик // Мировое политическое и культурное пространство: история и современность: мат. конференции. Казань, 2007. С.69–75.
5Здесь и далее используется информация о бытовых деталях жизни Г. Ф. Шершеневича, сообщенная Т. С. Мартьяновой со слов своего научного руководителя Е. Н. Гендзехадзе, источниками которой в свою очередь, служили А. М. Белякова, В. И. Серебровский и Р. О. Халфина; они тесно общались с М. М. Агарковым, который знал Г. Ф. Шершеневича лично и был знаком с большинством его коллег (А. В. Завадским, В. А. Краснокутским, М. Я. Пергаментом и др.).
6См. напр.: Bosiacki A. Polscy prawnicy w Rosji przed 1917 rokiem: wybrane koncepcje teorii i prak-tyki prawa. Polish lawyers in Russia before 1917: chosen concepts of theory and practics of the law // Annales Universitatis Mariae Curie-Sklodowska. Lublin-Polonia, 2011. Vol. LVIII.1.Sec.G.S.157-173
7Особенной известностью пользуются два: (1) тот, что дан на обложке современного издания под заглавием «Курс гражданского права» (Тула, 2001) — взят он, насколько я понимаю, из какого-то справочника по Первой Государственной Думе и относится, соответственно, к концу 1905 — началу 1906 г., а также (2) тот, что помещен на обороте титула первого тома первого посмертного издания его «Учебника гражданского права» (М., 1914) и «Сборника статей по гражданскому и торговому праву», посвященного его памяти (М., 1915) — видимо, это одна из последних фотографий профессора.
8Вест. гражд. права. 1913. № 1. С. 5. Аналогично: Право. 1912. № 37. Стлб. 1957.
9Журн. Мин. юстиции. 1915. № 4. С. 342.
10См.: Юридический вестник. 1915. Кн. 2. С. 240-258.
11Удивительно, но разночтения в имени нашего героя попадаются даже в пределах одного издания. Так, издание «Вся Казань. Адресная и справочная книга. С приложением плана города» (под ред. Н. Г. Шебуева. Казань, 1899) на стр. 78 и 145 называет Шершеневича Гавриилом Феликсовичем, а на стр. 547 — Габриелем; в том, что имеется в виду одно и то же лицо, сомнений быть, конечно, не может.
12На этот счет имеются противоречивые воспоминания. Польский автор С. Познер пишет, что Г. Ф. Шершеневич считал себя поляком и не позволял называть себя «Гаврила», оставаясь даже для России «Габриэлем, сыном Феликса» Устные же предания, напротив, свидетельствуют об обратном. «Гаврила я, Гаврила!» — якобы, именно так представлялся проф. Шершеневич.
13Тем более что проблема образования отчества от имени профессора Шершеневича тоже присутствует: Габриэлевич? (Габриэлович?) Габриелевич? Гавриилович или Гаврилович?
14А он не просто возможен, но, больше того, вероятен, если иметь в виду отношение Сергея Есенина к обоим Шершеневичам (см. об этом далее).



Подписка на статьи

Чтобы не пропустить ни одной важной или интересной статьи, подпишитесь на рассылку. Это бесплатно.

Академия юриста компании


Самое выгодное предложение

Смотрите полезные юридические видеолекции

Смотреть видеолекции

Cтать постоян­ным читателем журнала!

Самое выгодное предложение

Воспользуйтесь самым выгодным предложением на подписку и станьте читателем уже сейчас

Живое общение с редакцией


Рассылка




© Актион кадры и право, Медиагруппа Актион, 2007–2016

Журнал «Арбитражная практика для юристов» –
о том, как выиграть спор в арбитражном суде

Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции журнала «Арбитражная практика для юристов».


  • Мы в соцсетях

Входите! Открыто!
Все материалы сайта доступны зарегистрированным пользователям. Регистрация займет 1 минуту.

У меня есть пароль
напомнить
Пароль отправлен на почту
Ввести
Я тут впервые
И получить доступ на сайт
Займет минуту!
Введите эл. почту или логин
Неверный логин или пароль
Неверный пароль
Введите пароль